Джеймс Херберт
Оставшийся в живых

OCR Денис http://mysuli.aldebaran.ru
«Д. Херберт. Оставшийся в живых»: Синтез; Санкт‑Петербург; 1993
ISBN 5‑230‑09618‑2
Оригинал: James Herbert, “The Survivor”

Аннотация 

Частное расследование ужасной авиакатастрофы, которое проводит единственный уцелевший член экипажа, приоткрывает завесу тайны еще более страшной, чем трагедия этого авиарейса. Герой романа вступает в битву с абсолютным ЗЛОМ, исход которой неясен до самого конца.

Джеймс Херберт
Оставшийся в живых

Пролог

Старик туже затянул шарф на шее и плотнее запахнул борта своего толстого пальто. Теплый воздух его дыхания выходил изо рта белым облачком, которое тут же таяло в холодном вечернем воздухе. Некоторое время он бездумно сидел, выбивая ногами на твердом бетонном покрытии моста какой‑то замысловатый ритм, затем поерзал, стараясь поудобнее устроить свое стареющее тело на жесткой скамейке. Он взглянул вверх, и вид темного бездонного октябрьского неба породил в нем приятное ощущение собственной мизерности. Яркая и четко очерченная половинка луны, плоская и отстраненная, казалась чужой и незначительной на фоне этой бездонной глубины.
Вздохнув про себя, старик опустил взгляд к реке, на черной поверхности которой то тут, то там вспыхивали пятна отраженного света; непрерывно сливаясь и дробясь, они ослепительно сияли, складываясь в яркую, причудливую картину. Он перевел взгляд на берег, на лодки и катера, мягко покачивающиеся в спокойном течении реки, на сверкающий огнями строй магазинов и ресторанов, замыкающийся пивным баром. В вечернем освещении они казались ухоженными и нарядными; их унылая серость, хорошо заметная днем, сейчас скрадывалась резкими контрастами света и тени.
– Как хорошо, – подумал он. – До чего же хороши вечера в эту пору.
В это позднее время редко кто из пешеходов пользовался мостом, да и те из‑за холода не задерживались на его открытом ветру пространстве. Большинство туристов давно покинуло Виндзор, их сезон подходил к концу. А экскурсанты, приехавшие на один день, уже разбежались обратно по своим автобусам и машинам и исчезли с наступлением коротких осенних сумерек. Теперь уменьшится и поток туристов, направляющихся через мост из Виндзора в его родной Итон, жаждущих увидеть знаменитый Колледж с его школьным двором времен Тюдоров и великолепной церковью XY века, отдать дань восхищения старинным фасадам торговых домов XYIII века и средневековым зданиям, построенным из дерева и камня, пробежаться по многочисленным антикварным магазинчикам, теснящимся на узкой главной улице – Хай Стрит. Сам‑то он не очень ценил красоту тех мест, в которых родился, до тех пор, пока не прочел несколько лет тому назад фирменный путеводитель по Итону. Прожив долгое время среди всей этой красоты, он просто не воспринимал ее. Но после того, как у него появилась возможность остановиться, оглядеться вокруг и критически оценить самого себя и все то, что его окружает, у него пробудился глубокий интерес к истории и неповторимому своеобразию родного города. За последние четыре года, с момента выхода на пенсию и после своей болезни, он хорошо изучил Итон и стал его большим знатоком. Туристы, ненароком обращавшиеся к нему с расспросами на улице, неожиданно для себя находили в нем знающего и, казалось, неутомимого гида, который не отпускал их до тех пор, пока они не усваивали по крайней мере основных сведений из истории города. Однако к концу лета старик обычно уставал и от туристов, и от той суматохи, которую они вносили в его жизнь, и поэтому с радостью встречал наступление холодной погоды и более темных вечеров.
Теперь каждый вечер около половины девятого старик выходил из своего небольшого домика с верандой, стоящего на Итон Сквер, и шел к Колледжу, а затем возвращался по Хай Стрит к мосту, где обычно оставался минут двадцать‑тридцать в любую погоду, глядя вниз по течению, туда, где Темза делилась на два рукава, обтекая Ромни Айленд. Не погружаясь особенно в раздумья, он просто наслаждался тем состоянием покоя, в которое его приводила эта вечерняя пора. Изредка, обычно летом, к нему присоединялись другие люди, знакомые и незнакомые, иногда он вел с ними дружеские беседы, но недолго, вскоре умолкал и погружался в свое обычное состояние тихой созерцательности. Потом шел назад, останавливался в "Кристофер Каридж" выпить стаканчик бренди, что было одним из тех немногих проявлений роскоши, которые он мог себе позволить, затем возвращался домой и ложился спать.
Старик думал, что и сегодняшний вечер ничем не будет отличаться от любого другого. Но тут он услышал гудение моторов самолета. В этом не было ничего необычного – над Итоном проходила прямая воздушная трасса от расположенного невдалеке аэропорта Хитроу, что являлось причиной многочисленных жалоб местных жителей как в Итоне, так и в Виндзоре. Но на этот раз что‑то заставило его поднять голову и он стал пристально всматриваться в небо, стараясь отыскать источник звука. Сначала он увидел хвостовой огонь самолета, а потом, когда глаза привыкли к черному фону ночного неба, различил и огромный корпус.
– Один из тех, больших, – подумал он. – Чертовски надоели все эти самолеты. Особенно вот такие громадины. До чего же шумные твари. Но, видно, это неизбежное зло. У него начало сводить мышцы шеи, и он хотел было опустить голову, но по какой‑то причине не мог отвести взгляда от самолета. Огромный корпус, проплывающий довольно низко, красный огонь, монотонный гул чем‑то приковали его внимание. Он видел достаточно много таких монстров, чтобы именно этот мог возбудить в нем какой‑нибудь особенный интерес, но он вдруг ощутил, что не может оторвать от него глаз. Что‑то было не так. Старик не понимал, как он это узнал, но только там, наверху, что‑то было не ладно.
Было похоже, что самолет разворачивается, что уже само по себе показалось ему необычным, так как большинство самолетов пролетало над Итоном прямым курсом. Было заметно, что правое крыло самолета накренилось к земле. Да, определенно он разворачивается. И тут старик увидел, как корпус самолета стал разламываться. Он услышал приглушенный взрыв, но его чувства никак не среагировали на этот звук – они были полностью поглощены ужасным зрелищем, захватившим все его внимание. Корпус самолета не распался на части; все еще составляя единой целое, он стремительно несся к земле. Пока самолет падал, старик увидел, как из него стали вываливаться какие‑то предметы. Ими могли быть только кресла, чемоданы и... люди!
– О, Боже! – произнес он вслух, и в этот момент шум наконец ворвался в его сознание. – Этого не может быть! Боже, помоги им, помоги!
Крик старика был заглушен ревом падающего самолета, который пронесся над его головой в сторону Хай Стрит. Четыре работающих двигателя и шквал ветра производили ужасающий шум. Создаваемая двигателями тяга не позволяла самолету сразу рухнуть на землю. Старик заметил, что окна в передней части корпуса озарены красными сполохами, а языки пламени, вырывавшиеся из огромного разлома, сдувались встречным потоком воздуха. Самолет все еще представлял одно целое, но его хвостовая часть уже отогнулась книзу, готовая в любой момент оторваться от корпуса.
Наконец он скрылся из виду. Эллинги, в которых хранились лодки, словно из сострадания скрыли от глаз старика финал трагедии – неизбежную катастрофу. Казалось, возникла пауза – мгновение тишины, мгновение, в котором почудилось, что ничего не случилось, – но затем прогремел взрыв. Небо озарилось багровым светом, и старик увидел, как невдалеке, из‑за эллингов, рванулись кверху языки пламени. Раздался грохот взрыва, и старик упал на колени; казалось, что от взрывной волны задрожал даже мост. Она ударила старика по ушам и он, зажав их ладонями, наклонился вперед, согнувшись в поясе так, что его лицо почти коснулось колен. Но грохот все равно наполнял голову, вызывая ощущение почти физической боли, проникал в мозг. Потрясение от случившегося было столь велико, что на какое‑то мгновение он потерял всякую возможность соображать. Наконец, звук стал ослабевать. Все длилось какие‑то секунды, но эти секунды были как бы заставшими, бесконечными.
Все еще закрывая уши руками, старик медленно поднял голову. Он увидел сполохи начавшегося пожара и поднимающиеся вверх клубы дыма, хотя вокруг уже снова все было тихо. На Хай Стрит он заметил людей, застывших на месте и то ли не решающихся, то ли не способных пошевелиться. Их лица казались бесформенными белесыми пятнами в причудливых отблесках пламени на фоне ночного неба. Оглушительный звон стекла, лопнувшего в витрине ресторана, находящегося у въезда на мост, разорвал тишину, и старик увидел, как улица покрылась сверкающими осколками. В дверях и окнах домов показались люди, до него доносились их встревоженные голоса. Похоже, никто не понимал, что произошло. Старик с трудом поднялся на ноги и побежал в сторону полей, куда, как он предполагал, должен был упасть самолет.
Пробегая мимо эллингов, старик заметил, что их задние ряды уже занялись огнем. Он добежал до небольшого проулка, который выходил на поля. С каждым шагом ему становилось все больнее дышать. Оглянувшись через плечо, он увидел, что там, позади него, в нескольких домах начался пожар. Свернув за угол, старик остановился на краю поля. Одна рука его была прижата к груди, плечи ходили ходуном от тяжелого и частого дыхания.
Охваченный ужасом, невидящим взглядом он уставился на разбившийся самолет, ярко освещенный пламенем собственного пожара. Его фюзеляж был искорежен, сплющенный нос задран кверху. Единственное крыло, которое старик мог разглядеть, лежало рядом с хвостовой частью, полностью отвалившейся от основного корпуса. Сам же хвост, почти не поврежденный, величественно и вместе с тем как‑то нелепо возвышался над искореженными обломками, вызывающий и уродливый в красных отсветах пламени.
Казалось, все вокруг было усеяно искореженным металлом, обломками самолета, разлетевшимися далеко в стороны при ударе самолета о землю. Старик собрался с духом и шагнул на поле, надеясь, что может быть, кому‑нибудь понадобится его помощь. Такая возможность казалось невероятной, но это было все, что он мог сделать. Пока он шел, сзади до него стали доноситься крики и топот бегущих людей. Они вот‑вот будут здесь; старик молил Бога, чтобы все вместе они смогли бы хоть чем‑нибудь помочь. Он осторожно обходил раскаленные груды металла, трава вокруг которых прогорела до самой земли. И тут его настиг запах. Сначала старик его не распознал, поскольку тот был смешан с запахом дыма и плавящегося металла. Затем он понял его происхождение. Это был запах горящей человеческой плоти.
К горлу подступила тошнота, и старик снова чуть не упал на колени. Сколько же пассажиров берет на борт такой самолет? Он был уверен, что их должно быть более трехсот. О, Боже! Не удивительно, что запах был таким сильным.
Внезапно ему сделалось плохо. И не только из‑за запаха; жара стала невыносимой, только сейчас он ощутил ее в полной мере. Ему следовало уйти, оставаться не было смысла, никто не мог уцелеть в этой кровавой мясорубке. В отчаяньи он огляделся вокруг, так, на всякий случай, и ужаснулся, внезапно осознав, что часть из того, что он принимал за груды искореженного металла, на самом деле была месивом из исковерканных человеческих тел. Они были разбросаны повсюду; он стоял среди изувеченных, разорванных останков людей. Старик провел рукой по глазам, как бы стараясь стереть увиденное, но все было напрасно. Его рука медленно скользнула вниз по лицу, и он снова огляделся вокруг в слабой надежде обнаружить хоть кого‑нибудь живого. Он старался не замечать оторванных конечностей и обугленных тел, казалось, двигающихся в этом неверном освещении. Вдруг он заметил что‑то маленькое и розовое, голенькое и на вид совсем не пострадавшее. Маленькое настолько, чтобы быть... ребенком? Младенец? – О, Господи, дай хоть ему шанс! – Он рванулся вперед, на бегу огибая препятствия из человеческих тел или Бог знает, из чего там еще. Ребенок лежал лицом вниз, его тельце окоченело. Опускаясь рядом с ним на колени и переворачивая его, он громко молился, но слова едва прорывались сквозь охватившие его рыдания.
Прямо на старика глядели огромные невидящие глаза. Маленький ротик кривился в усмешке и, казалось, двигался в неверном мерцающем свете. Одна половина личика куклы оплыла, что придавало ему жуткий, устрашающий облик, а кривящиеся в усмешке губы добавляли еще и оттенок бесстыдства. Старик закричал, швырнул куклу на землю и в полном замешательстве, спотыкаясь, побрел в сторону пожара, к центру катастрофы. Он шел, не обращая внимания на все усиливающуюся жару. К счастью на его пути оказался большой обломок чадящего металла, преградивший ему дорогу. Старик упал ничком на рыхлую землю, его тело колотила дрожь, пальцы погрузились в вязкую жижу. Полученное потрясение начало сказываться. Он был стар, у него уже не было тех сил, которые позволили бы вынести такое испытание. Земля набилась ему в рот, его начал душить кашель, и это новое ощущение заставило его скованный страхом мозг снова включиться в работу. Старик поднял голову и слегка приподнялся на локтях. Он взглянул на языки пламени и тут же снова закрыл глаза из‑за нестерпимого жара. Но прежде, чем он их закрыл, что‑то попало в его поле зрения. Какая‑то тень, силуэтом выделявшаяся на фоне полыхающего огня и двигавшаяся в его сторону. Он снова посмотрел в том направлении, стараясь прикрывать глаза рукой.
Это был человек! Он двигался от самолета! Со стороны пожара! Этого не могло быть! Ведь никто не проходил мимо пего. К тому же никто не мог выжить в такой катастрофе. Тем более идти самостоятельно!
Старик прищурился и более внимательно всмотрелся в человека. Было похоже, что даже одежда на нем абсолютно цела. Она была темного цвета или, может, казалась такой на фоне яркого освещения? По виду она напоминала униформу. Медленно, но уверенно человек двигался в его сторону, прочь от пламени, прочь от разбитого самолета, прочь от смерти.
И тут все поплыло перед глазами старика, и в голове появилась какая‑то легкость. Перед тем, как окончательно потерять сознание, он уловил, что человек наклоняется над ним и протягивает к нему руку.

Глава 1

Келлер уверенно вел машину по Пококс Лейн, подавляя в себе искушение прибавить скорость. Он пытался сосредоточиться на окружающем его великолепном осеннем пейзаже, но мысли упорно возвращались к цели поездки – маленькому городку, лежащему в нескольких милях впереди. Он свернул налево на Виндзор Роуд, проехал по небольшому мостику и наконец оказался в окружении массивных, величественных зданий Итонского Колледжа. Лишь слегка притормозив, чтобы полюбоваться ими, он выехал на Хай Стрит и остановился, испытывая потребность собраться с мыслями. Ему все еще было трудно долго концентрировать свое внимание на чем‑либо одном.
Вырулив снова на проезжую часть, он двинулся дальше по Хай Стрит, пока не подъехал к мосту с установленными перед ним металлическими трубами, препятствующими проезду транспорта. Тут он снова свернул направо, проехал мимо сгоревших эллингов и, еще раз повернув направо, снова оказался на дороге, ведущей к полям, куда он собственно и направлялся. Судя по карте, можно было выбрать и более короткий путь, минуя Хай Стрит, но он хотел еще раз взглянуть на город. Почему, он и сам не знал.
Когда Келлер парковал свой темно‑синий Стэг, он заметил наблюдающего за ним полисмена. "Ну, вот, еще один, – подумал тот. – Еще один хренов зевака. Может, даже, охотник за сувенирами. После катастрофы от них просто покоя нет. Шакалы. Так всегда бывает, как только где‑нибудь случается какое‑либо бедствие, особенно авиакатастрофа. Толпы бездельников слетаются на запах крови, блокируют все дороги, мешают движению. Была в моя воля, отправил бы всех их куда подальше. А хуже всего то, что здесь же появляются всякие торговцы, продающие арахис, мороженое, прохладительные напитки – от всего этого просто тошнит. Да еще и Лондон слишком уж близко. А сегодня как раз выдался погожий денек".
Констебль поправил ремешок каски и выдвинул вперед челюсть, придав своему лицу самое решительное выражение. "Ну, этот у меня сейчас получит", – решил он. Однако, когда Келлер выбрался из машины, он передумал. "Похож на репортера. А с ними нужно держать ухо востро. Ведь эти пройдохи еще хуже зевак, всюду суют свой нос, и если не удается найти сенсацию, они ее просто выдумывают, лишь бы было что продать своей вонючей газетенке! За последний месяц у него уже было несколько стычек с ними. Казалось бы, их интерес должен поостыть – ведь с момента происшествия прошло уже четыре недели. Так нет же, от этих репортеров не так‑то просто отделаться, во всяком случае, пока идет расследование. Он и не предполагал, что оно займет столько времени. Вы просто находите "черный ящик", или как он там у них называется, и тот сообщает вам, что произошло и почему. А они перепахали все окрестности, особенно Южный Луг, примыкающий к Хай Стрит, подбирая то там, то здесь какие‑то обломки. Они даже прочесали дно маленькой речушки, вытекающей из Темзы и проходящий по краю Южного Луга. Они нашли там несколько тел, выброшенных, по всей видимости, при взрыве и перелетевших через дорогу прямо в реку. И другие тела, выпавшие из самолета еще раньше. Боже, это было ужасно! Целых три дня они подбирали разбросанные повсюду тела или то, что от них осталось".
– Сюда нельзя, сэр, – строго сказал полисмен, подходя к Келлеру. Тот остановился и, не обращая внимания на его слова, продолжал смотреть поверх его плеча на простирающееся за ним поле. Там были видны обломки самолета, вернее большая часть того, что от него осталось. Огромный почерневший и сплющенный фюзеляж с развороченным брюхом, искореженный и жалкий. Все внутренности из него уже забрали в лаборатории для восстановления, исследования и проверки. На поле видны были также передвигающиеся фигуры людей. Время от времени они наклонялись, что‑то подбирали с земли или рассматривали какие‑то следы на ней, и это их мрачное занятие как‑то странно контрастировало с холодным солнечным днем, с зеленью поля и тишиной вокруг.
Констебль пристально разглядывал Келлера.
– Простите, сэр, но вам сюда нельзя, – проговорил он снова. Келлер оторвал наконец взгляд от поля и посмотрел на полисмена.
– Мне нужен Харри Тьюсон, – сказал он. – Он один из тех офицеров, что занимаются расследованием.
– А, Харри Тьюсон. Но я боюсь, он сейчас занят, сэр.
Вы, что, хотите взять у него интервью? – Он вопросительно взглянул на Келлера.
– Нет, я его друг.
Полисмен вздохнул с облегчением.
– Ну, ладно. Посмотрю, что я смогу для вас сделать.
Он повернулся и пошел по полю в сторону самолета, Келлер смотрел ему вслед. Отойдя шагов на пятьдесят, полисмен обернулся.
– А как мне сказать, кто его спрашивает?
– Келлер. Дэвид Келлер.
Полисмен на мгновение застыл как вкопанный. Келлер ясно видел выражение недоумения на его лице. Затем он повернулся и двинулся дальше, хлюпая по грязи резиновыми сапогами. Наконец он добрался до группы людей возле развороченного и выпотрошенного фюзеляжа и наклонился к ним. Пять голов разом повернулись в сторону Келлера. Одна из фигур выпрямилась и, отделившись от остальных, быстро направилась к Келлеру с поднятой в знак приветствия рукой. Полисмен плелся шагах в пяти позади.
– Дэйв, какого черта тебе здесь понадобилось? – Тьюсон улыбался, но улыбка у него получилась какой‑то натянутой. Однако рукопожатие было теплым, дружеским.
– Мне нужно поговорить с тобой, Харри, – сказал Келлер.
– Ну, конечно, Дэйв. Только тебе не следовало являться сюда, ты же знаешь. Я думал ты в отпуске. – Он снял очки и стал протирать их скомканным платком, продолжая внимательно вглядываться в лицо Келлера. Келлер криво усмехнулся.
– Официально, да. А неофициально – меня отстранили.
– Что? Ну, я думаю, это не надолго. Впрочем, тебе лучше знать, когда они могут попросить тебя снова сесть за штурвал после такой катастрофы.
– Они уже пробовали. Только из этого ничего не вышло.
– Но тогда еще слишком рано.
– Нет. Все дело во мне. Это я настоял.
– Но после того, что тебе пришлось пережить, конечно, нужно какое‑то время, чтобы твои нервы пришли в норму.
– Дело не в нервах, Харри. Дело во мне самом. Я просто не могу летать. Я не могу сосредоточиться.
– Это последствие шока, Дэйв. Со временем это пройдет.
Келлер пожал плечами.
– Мы можем где‑нибудь поговорить?
– Ну, конечно. Знаешь, я смогу освободиться минут через десять. Давай встретимся на Хай Стрит у "Джорджа". И, кстати, самое время перекусить.
Он похлопал Келлера по плечу, затем повернулся и с озабоченным видом направился обратно к своим обломкам.
Келлер вернулся к машине, запер ее и пошел пешком к Хай Стрит. Полисмен смотрел ему вслед, озадаченно потирая щеку. "Келлер. Точно, Дэвид Келлер. Я уже узнал его. Он был вторым пилотом на этом самолете. На этом самом. И он единственный, кому удалось спастись. И при этом без единой царапины. Он единственный, кто уцелел".
Келлер взял пиво и сел за столик в тихом закутке. Бармен лишь мельком взглянул на него, и уже за одно это Келлер был ему благодарен. Прошедшие четыре недели были заполнены сплошным кошмаром расспросов, инсинуаций, испуганных лиц и прерванных на полуслове разговоров. Его коллеги и руководство "Консула", авиакомпании, в которой он работал, оказались людьми вполне деликатными и понимающими, за исключением нескольких человек, смотревших с каким‑то странным подозрением. К тому же и газеты сыграли здесь свою роль; просто авиакатастрофы, даже такой драматичной, им было явно недостаточно. То, что человек вышел из этой ужасной переделки без единой царапины, к тому же в абсолютно целой одежде, преподносилось ими как чудо. Тщательное медицинское обследование не выявило у него никаких внутренних повреждений, никаких ожогов; нервы его тоже оказались в полном порядке. В сущности, его физическое состояние можно было назвать превосходным, если бы не одно обстоятельство – амнезия. Она охватывала события как самой катастрофы, так и непосредственно предшествовавшие ей. Врачи сказали, что это, конечно, последствия шока, и что когда его разум достаточно окрепнет для того, чтобы вспомнить, вернее, чтобы позволить ему вспомнить, тогда память снова вернется к нему. Однако может случиться и так, что его разум так никогда и не окрепнет в достаточной степени.
Историю о "чуде" продолжали муссировать, но в то же время он начал ощущать какую‑то нарастающую недоброжелательность по отношению к себе, но не со стороны простых людей, а со стороны некоторых служащих компании. Их было немного, но этого оказалось достаточно, чтобы у него появилось чувство вины. По мнению некоторых, ему лучше бы вообще не оставаться в живых: он был пилотом, служащим авиакомпании, и его долг был погибнуть вместе с пассажирами! Невероятно, но и среда его коллег‑пилотов были такие, которые думали точно так же. Он не имел права жить, когда 332 человека – ни в чем не повинные мужчины, женщины, дети – погибли столь трагично. И он как член экипажа и представитель авиакомпании в ответе за это. Пока причины катастрофы не будут установлены, вся вина ложится на пилота. Он был вторым пилотом и, значит, должен разделить ответственность за случившееся.
Через две недели после происшествия он попробовал провести испытательный полет на частном самолете, но у него ничего не вышло. Его руки, едва коснувшись штурвала, будто задеревенели. Инструктор, старый летчик, который в свое время так много сделал для профессиональной подготовки Келлера, поднял самолет в воздух, рассчитывая, что тут‑то природные инстинкты бывшего его ученика возьмут свое, но этого не произошло. Он не мог сосредоточиться, его руки отказывались работать. Он просто совершенно разучился летать.
Его авиакомпания, очень чувствительная к общественному мнению, понимала, что в данном случае тлеет дело с пилотом, который в любой момент может "сломаться" и решила отправить его в долгосрочный отпуск. Его нельзя было уволить, поскольку, во‑первых, это было бы несправедливо, а во‑вторых, только вызвало бы волну протестов и подхлестнуло ажиотаж, что нанесло бы ущерб их репутации как национальной компании. Послужной список Келлера был безупречным, что они старались всегда подчеркивать в официальных заявлениях, но вместе с тем указывали, что ему необходим продолжительный отдых, чтобы прийти в себя после такого потрясения.
Размышления Келлера были прерваны возникшей перед ним улыбающейся физиономией Харри Тьюсона.
– Что тебе взять, Дэйв?
– Погоди, дай мне...
Тьюсон жестом остановил его.
– Я тоже возьму чего‑нибудь поесть, – сказал он и исчез в толпе у стойки.
"Еда, – усмехнувшись, подумал Келлер. – С момента происшествия я едва ли хоть раз ел по‑настоящему. Так, только, чтобы поддерживать силы". Он сомневался, что у него когда‑нибудь снова появится аппетит. Тьюсон вывалил на стол гору сэндвичей, снова исчез, потом появился с двумя стаканами пива.
– Как славно снова видеть тебя, Дэйв, – сказал он, устраиваясь на стуле.
Он тоже был профессиональным летчиком и проходил подготовку в одно время с Келлером, но внезапно и необъяснимо начал терять зрение и вынужден был надеть очки. А поскольку его опыт и глубокие технические знания представляли большую ценность, компания выдвинула его в состав руководства Службы расследования аварий самолетов, состоящей из летчиков и инженеров и занимающейся разбором наиболее серьезных летных происшествий в Великобритании, а также с британскими самолетами в других странах. Здесь он быстро доказал свою незаменимость, продемонстрировав необычайную проницательность при расследовании катастроф, причем сначала он высказывал смелую гипотезу о причине случившегося, а затем, анализируя события в обратной последовательности, подтверждал ее с помощью фактов. Не все его коллеги соглашались с таким методом, однако вынуждены были признать, что ошибался Тьюсон крайне редко.
Он откусил здоровенный кусок сэндвича и отхлебнул пива.
– Чем я могу помочь тебе? – спросил он, проглотив, наконец, и то, и другое.
Келлер улыбнулся. Вот так всегда с Харри. С ходу берет быка за рога.
– Меня интересует, что вам удалось выяснить в связи с катастрофой, – сказал он.
– Ну‑ну, Дэйв. Ты же знаешь, все это должно быть проанализировано и представлено на рассмотрение официальной комиссии, ведущей расследование. А до этого момента, как известно, все подпадает под действие закона о служебной тайне.
– Но я должен знать, Харри.
– Послушай, – пока еще добродушно начал Тьюсон. – Это не имеет к тебе никакого отношения, Дэйв...
– Не имеет отношения ко мне? – Голос Келлера был спокоен, но его ледяной взгляд заставил собеседника поежиться.
– Да знаешь ли ты, что творится у меня в душе? Я чувствую себя каким‑то уродом. Отверженным. Меня осуждают за то, что я жив, а все остальные погибли. Я словно капитан, покинувший тонущий корабль и бросивший на произвол судьбы своих пассажиров. Они все считают меня виновным, Харри. И люди, и Компания, и ... – он замолчал и отрешенно уставился на свой стакан.
После недолгого молчания Тьюсон заговорил первым.
– Дэйв, что с тобой происходит? Никто тебя не винит в случившемся; во всяком случае, не Компания. А люди узнают правду о причинах катастрофы, как только мы опубликуем свои выводы. И уж ты вовсе не прав, считая, что тебя осуждают за то, что ты остался жив. Что же касается всего остального, – он сделал паузу, – или остальных, то тебя мучают чувство необоснованно взятой на себя вины и депрессия. Ну, а теперь возьми себя в руки и выпей наконец свое пиво!
– Ты закончил? – вкрадчиво спросил Келлер.
Тьюсон, поднесший было к губам стакан, снова поставил его на стол.
– Нет, черт побери, не закончил. Я тебя уже давно знаю, Дэйв. Ты был отличным нилотом и ты будешь им снова, как только выбросишь все это из головы и начнешь думать о будущем. – Его голос смягчился. – Я знаю о твоей личной потере в этой катастрофе, Дэйв. И я думаю, она сейчас бы тебя не одобрила.
Келлер удивленно посмотрел на него.
– Ты знал о Кэти?
– Конечно же, знал. Но я не думаю, что это было большим секретом. В том, что у пилота подружка‑стюардесса, ведь нет ничего необычного.
– Она была больше, чем подружка.
– Я не сомневаюсь в этом, Дэйв. Слушай, скажу тебе по‑дружески, только не обижайся. Многие считают, что ты конченый человек и уже никогда не будешь хорошим пилотом, и это не удивительно при твоей нынешней хандре. Но я‑то тебя знаю лучше. Тебе дано судьбой больше, чем многим другим, и я верю, что через несколько недель ты снова будешь в порядке. Ну а теперь, если ты не против, я займусь своим пивом.
Келлер тоже сделал глоток, чувствуя при этом, что Тьюсон пристально смотрит на него поверх своего стакана.
– Я весьма признателен тебе, Харри, – начал он, – за все, что ты пытаешься сделать, но в этом нет никакой необходимости. Да, действительно, я несколько подавлен, но это не имеет ничего общего с нервной депрессией, это скорее как ощущение огромной усталости где‑то в глубине моего сознания. Ты можешь подумать, что я чокнулся, но у меня такое чувство, будто я должен что‑то сделать, что‑то выяснить, и ответ лежит здесь, в Итоне. Я не могу этого объяснить и не могу этому противиться – во всяком случае, если я хочу, чтобы со мной снова все было в порядке. В общем, есть нечто такое, чего я пока еще сам не понимаю. Может, это связано с памятью, не знаю. Но рано или поздно я с этим справлюсь, и тогда, возможно, я буду помощником тебе. А сейчас я прошу тебя помочь мне.
Тьюсон тяжело вздохнул и поставил стакан на стол. Он глубоко задумался и некоторое время сидел молча, опустив голову на грудь. Наконец, приняв решение, он резко выпрямился.
– О'кей, Дэйв, – сказал он, – но это строго между нами и совершенно неофициально. Если Слейтер когда‑нибудь узнает, что я тебе что‑то сказал, я вылечу в два счета. Мы и без того не очень‑то ладим.
Келлер кивнул. Слейтер руководил расследованием авиакатастрофы и отвечал за его организацию, проведение и соблюдение установленных правил. В его задачи входило и создание рабочих групп по направлениям расследования. Будучи человеком черствым к педантичным, он, насколько знал Келлер, совершенно не признавал тьюсоновского стиля озарений и размещения "телеги перед лошадью".
– Ну, хорошо, – начал Тьюсон, сделав огромный глоток из стакана и как бы собираясь с силами. – Как ты знаешь, прежде всего при подобных катастрофах мы ищем самописец режимов полета. Нам удалось найти его, но поверхность его металлического корпуса во многих местах оплавилась. Больше всего пострадала передняя часть, так что стала видна алюминиевая лента, на которой и записывается информация, поступающая от разных приборов. Она была покрыта копотью, но повреждена не очень сильно. Мы осторожно извлекли ее и отправили в лабораторию для расшифровки. Хотя запись вашего взлета была почти полностью уничтожена, я полагаю, что ты как второй пилот вместе с бортинженером выполнил всю рутинную проверку, как только капитан Роган получил "добро" на запуск двигателей с контрольной вышки.
– Я ничего не помню, Харри, – обеспокоенно сказал Келлер.
– Не важно, я в этом уверен. Поскольку включение самописца из пунктов рутинной проверки, естественно предположить, что вы выполнили и все остальное.
Келлер кивнул: "Продолжай".
– Самописец записывает пять основных параметров полета: положительные и отрицательные перегрузки по показаниям одного из гироскопов самолета, курс по магнитному компасу, измеренную скорость полета, высоту полета самолета, считываемую с датчиков давления альтиметров и отсчет времени в секундах, не связанный со временем суток. Все это мы переписали и затем сопоставили с аналогичными данными другого Боинга 747, вылетевшего почти в тех же условиях – те же время, погода, загрузка и все такое прочее – за несколько дней до этого. Сравнение показало, что все было в норме за исключением одного – курс вашего самолета стал расходиться с курсом того Боинга еще до того, как он набрал полную скорость. Другими словами, капитан Роган решил изменить курс. Возможно, он собирался вернуться в Хитроу. Но мы об этом никогда не узнаем, поскольку с этого момента все приборы начали барахлить.
– Но он должен был связаться с вышкой, чтобы сообщить им об изменении курса, – сказал Келлер, навалившись грудью на стол и сверля глазами Тьюсона.
– Он пытался. Но то, что случилось потом, случилось быстро. У него не было даже времени передать свое сообщение.
Келлер молчал, отчаянно пытаясь хоть что‑нибудь вспомнить. Но его память была пуста. Он снова откинулся на стул.
– Наши системщики, – продолжал Тьюсон, – уже приступили к обследованию кабины, и несмотря на то, что она почти полностью разрушена, им все же удалось определить положение многих ручек управления и переключателей. И хотя некоторые из них были практически уничтожены огнем, им удалось установить – были они в положении "включено" или "выключено", исходя из...
– А тела членов экипажа были все еще в кабине? – перебил его Келлер.
– Да, конечно. Правда, их было трудно опознать с полной уверенностью, но...
– Тогда почему же я уцелел? Почему и мое тело не осталось там? Почему я не погиб?
– Очевидно, Дэйв, перед катастрофой ты вышел из кабины.
– Но почему? Что заставило меня покинуть свое место сразу после взлета? Я...
Внезапно яркой вспышкой перед его мысленным взором возникла картина, вырванная памятью из каких‑то глубин сознания. Застывшее изображение: лицо командира, его рот открыт, он что‑то кричит Келлеру, в глазах тревога, страх.
И снова все исчезло. Разум еще пытался удержать воспоминание, но оно ускользало и, наконец, скрылось в каких‑то темных уголках памяти.
– Что с тобой, Дэйв? На тебе лица нет. Ты что‑то вспомнил? – Через пустоту, которая осталась в его сознании, голос Тьюсона доходил до него с трудом.
Келлер провел дрожащей рукой по лицу:
– Нет, все в порядке. Был момент, когда мне показалось, что я начал что‑то вспоминать. Но потом все исчезло. Я не могу...
– Это пройдет, Дэйв, – мягко ответил Тьюсон. – Придет время, и память вернется к тебе.
– А может, я просто не хочу вспоминать, Харри. Может, это даже к лучшему, что я не могу вспомнить.
Тьюсон пожал плечами:
– Может быть. Ты хочешь, чтобы я продолжал?
Келлер кивнул.
– На идентификацию и исследование всех хоть мало‑мальски уцелевших в кабине приборов ушло пять дней. К счастью, циферблаты многих из них устроены так, что на них остается отметка того показания, которое было на приборе в момент удара. Когда все эти показания зафиксировали, то оказалось, что ни одно из них не отклонилось от нормы и не было никаких признаков отказа системы электропитания, который мог бы послужить причиной катастрофы.
Все журналы технического обслуживания самолета были опечатаны и в настоящее время тщательно изучаются. До сих пор в них не нашли ничего существенного, кроме того, что при последней проверке самолета обнаружилось отсутствие стяжного болта в поворотном узле тележки, который был тут же установлен и, разумеется, только после этого аэробус был признан готовым к полету.
Записи о техническом состоянии самолета, начиная с прошлогодних и вплоть до последней, сделанной накануне его гибели, не содержат сведений о каких‑либо серьезных неполадках. Были сняты и разобраны все двигатели аэробуса, и на сегодняшний день не выявлено ничего, что указывало бы на какую‑либо неисправность в них перед катастрофой. Более того, если моя гипотеза справедлива, то именно двигатели не позволили самолету камнем рухнуть на землю.
– Твоя гипотеза? – спросил Келлер, хорошо знавший, что гипотезы Тьюсона часто и совершенно непостижимым образом оказывались верными.
– Ну, мы вернемся к этому чуть позже. Пока еще нет никаких доказательств. – Он снова сделал большой глоток из стакана и поморщился: пиво начало выдыхаться. – Поскольку ночь была холодной, мы проверили антиобледенительную систему. И снова – никаких неполадок. Сейчас идет проверка того, что осталось от топливной системы. Пока тоже никаких неисправностей не обнаружено.
– Теперь о "человеческом факторе". От тебя как единственного оставшегося в живых пока никакого прока нет, – продолжил Тьюсон со свойственной ему прямолинейностью, не допускающей даже намека на извинение: сейчас он был слишком поглощен технической стороной вопроса, чтобы обращать внимание на чувства собеседника.
– Мы тщательно просмотрели отчеты о тренировочных полетах и медицинские карты всех членов экипажа. Тебя самого подвергли всестороннему медицинскому обследованию сразу же после катастрофы. И проведено оно было не только для того, чтобы выяснить, не получил ли ты каких‑нибудь внутренних повреждений. Тебе были сделаны анализы крови и мочи. Мы также выяснили, какая рабочая нагрузка приходилась на тебя и командира в последние месяцы и достаточно ли вы отдохнули перед полетом. Из кабины извлекли остатки ваших сумок и находившихся в них личных вещей, по которым установили, что ни у одного из вас не было с собой каких‑либо лекарств или наркотиков. Здесь все в порядке. Все тесты на профессиональную пригодность – как твои, так и капитана Рогана – в течение последнего года давали отличные результаты. Словом, до сих пор все было так, как и должно было быть. Кроме одного: тебя не могло быть во время катастрофы там, где ты обязан был находиться.
Ладно. Продолжим. Положение тел погибших, как в самолете, так и на земле, было нанесено на схему. Мы даже нашли тела нескольких несчастных на дне речки, протекающей по краю поля. Любопытно, что в одном месте внутри самолета обнаружили большое скопление тел, лежащих вповалку, изувеченных и обожженных до неузнаваемости. Их положение и состояние – несомненно результат какого‑то мощного удара.
От этих слов Келлера передернуло, его поразило полное отсутствие сострадания к несчастным жертвам в словах собеседника. Но Тьюсона настолько захватил азарт расследования, что он уже не мог думать о человечности и сочувствии.
– Ну, как ты знаешь, – продолжал Тьюсон, – меня привлекли к расследованию в составе группы анализа конструкций. Мы нанесли на схему всю прилегающую местность, используя аэрофотосъемку. У нас точно обозначена зона расположения обломков самолета и траектория его падения. На схеме видно, какие части отделились от фюзеляжа вначале и в каком месте они найдены. Это позволяет приближенно представить ту последовательность, в которой разрушался аэробус, и мы можем сказать, в какой части или в каких частях произошли разрушения, которые привели к катастрофе. Первоначально они возникли где‑то в передней части корпуса. – Тьюсон улыбался и Келлер отвел от него глаза: желание стереть эту неуместную улыбку стало слишком навязчивым.
Не замечая неловкости ситуации, Тьюсон продолжал:
– Я осматривал крыло, когда обнаружил царапины, идущие по всей его длине. Под микроскопом стало видно, что в углублениях царапин имеются вкрапления синей и желтой краски. – Он с самодовольной улыбкой откинулся на спинку стула.
– И что из этого? – спросил Келлер.
– А вот что. Какие цвета используются в символике компании?
– Синий и желтый.
– Именно так. И она наносится по всей длине фюзеляжа от носа самолета и почти до передней кромки крыла. Сейчас делают химический анализ краски, чтобы подтвердить, что это та самая краска, но я знаю, что я прав.
– Но что же все‑таки это значит? – нетерпеливо воскликнул Келлер.
– А то, старина, что часть стены салона была вырвана ударом колоссальной силы. Это был взрыв. И взрыв такой мощности, которую могла дать только бомба.
И он цинично усмехнулся, глядя в побелевшее как полотно лицо Келлера.

Глава 2

Дернувшись, маленький черный автомобильчик замер почти у самой ограды; Кен Пейнтер постарался приткнуться к ней как можно ближе.
– Мы не завязнем здесь, как ты думаешь? – спросила сидящая рядом с ним девушка, обеспокоенно вглядываясь в черноту ночи через боковое стекло.
– Ничего, все в порядке, – успокоил ее Кен, ставя машину на ручной тормоз, хотя и знал, что особой нужды в этом нет. – Дорога широкая, а земля здесь достаточно плотная. Не застрянем.
Он выключил фары, и внезапно темнота заставила обоих вздрогнуть. Некоторое время они сидели молча, пока глаза привыкали к поглотившему их мраку. Кен был доволен своей малюткой "Мини" – подержанной машиной, обладателем которой он был вот уже целых три месяца. Да, уж если ты работаешь в гараже, то надо быть всегда начеку, чтобы не упустить какое‑либо выгодное дельце из тех, что время от времени там подворачиваются, а это подвернулось как раз вовремя. Работая учеником механика, он зарабатывал не так уж много, по крайней мере сейчас, но хозяин согласился еженедельно удерживать часть зарплаты в счет той пары сотен, в которые ему обошлась покупка. Что и говорить, Кен был в восторге от своей малютки; ведь она сделала доступными для него замечательные темные улочки вроде этой, а если у тебя нет собственного угла, то машина и такая вот темная улочка – как раз то, что надо.
Но что уж совсем не вызывало у него восторгов, так это Одри. Она становилась просто занозой в заднице. У него было немало знакомых девчонок, которые были непрочь побывать с ним в таких вот укромных местечках; Одри же все время долдонит о какой‑то там романтической любви, необходимости сохранить себя для Того‑Одного‑Единственного, о важности серьезного и правильного отношения к сексу – и о прочей белиберде! Ладно уж, сегодня он даст ей последний шанс, но если она снова заупрямится, то может катиться ко всем чертям. Нечего с ней больше возиться. Впрочем, ножки у нее ничего.
Одри повернулась к Кену, стараясь в темноте рассмотреть его лицо. Она знала, что он любит ее, чувствовала это. Ведь всякий раз, когда они встречаются, между ними возникает тот магический контакт, о котором знают все настоящие влюбленные: когда сердце громко стучит в груди, когда жар охватывает все тело. Долгое время она не подпускала его к себе и временами ей казалось, что она непременно потеряет его, но он прошел испытание! Он действительно любит ее, иначе уж давно перестал бы встречаться с ней. Теперь, когда она уверена в нем, возможно, пришла пора и вознаградить его. Но слегка. Ровно настолько, чтобы не угас его интерес. Чтобы продолжал оставаться к ней внимательным! Она наклонилась в его сторону, намереваясь чмокнуть в щечку. И промахнулась, так как в это же самое время он придвинулся к ней поближе, чтобы как бы невзначай положить ей руку на бедро. Кен дернулся и принялся вытирать замусоленный глаз.
– Извини, – церемонно сказала она.
Пробурчав что‑то нечленораздельное, он снова потянулся к ней. На этот раз их губы встретились и они поцеловались, она – восторженно, он же – используя момент для демонстрации своей силы.
Ошеломленная таким натиском, девушка вырвалась из его объятий.
– Ты делаешь мне больно, Кен, – жалобно сказала она.
– Извини, дорогая, но ты же знаешь, как я чувствую себя, когда ты рядом.
"Просто торчу", – про себя добавил он.
– Знаю, Кен. Ты в самом деле любишь меня, да?
"Хочется так думать, ну и на здоровье", – подумал он, а вслух сказал:
– Конечно, люблю, крошка. Я полюбил тебя с первого взгляда.
Она вздохнула и положила голову ему на плечо. "Теперь надо чуток выждать", – снова про себя подумал он. – "И не слишком распускать руки".
– Мне холодно, Кен.
Освободив левую руку, он обнял ее сзади за плечи.
– Я в момент тебя согрею, – сказал он тоном соблазнителя. И услышал, как она тихонько засмеялась.
"Ага, кажется, дело пошло!" – и вдруг он почувствовал, как все ее тело напряглось.
"Ну вот, опять она за свое!" – и слегка разжал объятья.
– Где мы, Кен? – спросила девушка, выпрямляясь и протирая уже слегка запотевшее ветровое стекло.
– Что?
– Где мы находимся? – повторила она.
– В моем автомобиле.
– Нет, я не о том. Мы что, рядом с Южным Полем?
– Ну да, позади него. В что?
– Господи, как ты мог привезти меня сюда? Ведь здесь же разбился самолет!
– Ну и что? Ведь прошло уже столько времени! К тому же мы далеко от того места, где он шлепнулся.
– Все равно, у меня прямо мурашки по коже. Лучше нам уехать отсюда. Здесь как‑то жутко.
– Не глупи, дорогая. Я все равно не могу никуда уехать – у меня мало бензина. "Да и не собираюсь я колесить по округе, подыскивая спокойное местечко лишь для того, чтобы ты могла там удобно пристроить свою задницу", – добавил он про себя.
– Мне вправду холодно. Мы слишком близко от реки.
– Я же сказал, что могу согреть тебя, – сказал он, притягивая девушку к себе.
Ее напряженность прошла, и она снова прижалась к нему.
– Я в самом деле люблю тебя, Кен. У нас ведь не так, как у других, правда?
– Конечно, Одни, – с убеждением сказал он и поцеловал ее в макушку.
Она подняла к нему лицо.
– Ты ведь никогда не бросишь меня, да, Кен?
Даже в темноте он мог разглядеть ее широко раскрытые, ищущие глаза.
– Никогда, – ответил он ей и подвинулся так, чтобы удобнее было дотянуться до ее губ. Он стал целовать ее в лоб, нос, а затем и в губы. Страсть уже закипала в нем, и теперь он почувствовал, как она нарастает и в ней. Ну, все, пора! Его правая рука, которой он обнимал ее за плечи, начала медленно и осторожно подбираться к давно желанной цели. Сколько раз уже бывал у этой цели, и тут она всегда яростно вырывалась и в слезах убегала прочь. Но сегодня, он чувствовал это, все было по‑другому – наконец‑то она образумилась и созрела! Его пальцы задрожали от возбуждения, добравшись до ее груди, такой упругой и податливой под шерстяным джемпером.
– О‑о‑о, милый, – услышал он тихий стон, и ее пальцы впились в его плечо. – Скажи мне, что ты меня любишь.
– Я люблю тебя. – Сказать это было парой пустяков.
– Ты ведь не бросишь меня.
– Я тебя не брошу. – Сейчас он сам был готов поверить в это.
– Да, милый, – страстно пробормотала она, в то время, как его рука заползала к ней под джемпер. И это простое слово "да" заставило его сердце бешено забиться, а прикосновение его холодных пальцев к ее обнаженному животу привело Одри в состояние крайнего возбуждения, и она непроизвольно стиснула бедра. Его ищущая рука добралась до бюстгальтера и, быстро пробежав по нему, опустила лямочку. Та легко соскочила с плеча, а его рука уже спешила назад, к тому, что он уже считал своей собственностью. Он захватил грудь в ладонь и несколько мгновений наслаждался ощущением ее чувственной упругости и твердости этого маленького бугорка в центре, в то время как его жадное воображение уже забежало вперед, рисуя другие потаенные местечки.
И тут он почувствовал, как она опять напряглась.
– Что это было? – услышал он ее судорожный вздох.
Он замер, соображая, убить ли ее прямо тут, на месте, или просто вышвырнуть в кусты и уехать. Не сделав ни того, ни другого, все еще не выпуская из руки завоеванной награды, сказал деревянным голосом:
– Ты о чем?
– Там, снаружи кто‑то есть. Я что‑то слышала, – обеспокоенно прошептала она.
Он неохотно убрал руку и повернулся к окну, вглядываясь в темноту через запотевшее стекло.
– Ну и хрен с ним! Разве может кто‑нибудь нас разглядеть через такие стекла, даже если будут очень стараться?
– Слушай, Кен. Ну, слушай же! – взмолилась она. Он сидел, уставясь в совершенно непрозрачное ветровое стекло и стараясь прислушаться, однако досада на то, что его любовный пыл был так нелепо растрачен впустую, заглушала все другие чувства.
– Ничего там нет, – сухо сказал он, в то же время пытаясь вспомнить, запер он двери на защелки или нет. Протерев рукавом часть запотевшего ветрового стекла, он почти уткнулся в него носом, стараясь хоть что‑нибудь разглядеть в темноте.
– Ничего, – раздраженно сказал он. – Ни хрена не видно.
– Поехали, Кен. Здесь так холодно, разве ты не чувствуешь?
Да, пожалуй. Но это был не просто холод осенней ночи. Этот озноб пробирал его до самых костей. И вот тут он услышал нечто.
Это было похоже на шепот или шелест голых ветвей в кустах живой изгороди, однако он почему‑то чувствовал, что природа здесь ни при чем. В этом звуке было что‑то человеческое; и все же это не был шепот человека. Они снова услышали его – тихий, безжизненный шепот.
Одри схватила его за руку, не в силах отвести взгляда от ветрового стекла.
– Давай уедем, Кен. Уедем сейчас же! – Ее голос срывался, а тело била легкая дрожь.
– Наверное, кто‑то дурью мается, – неуверенно ответил он, потянувшись однако к ключу зажигания. У него упало сердце, когда он услышал, как мотор зафыркал, потом взревел и умолк. Кен почувствовал, как Одри в тревоге повернулась в его сторону, но старался не смотреть на нее, опасаясь, как бы глаза не выдали охватившего его беспокойства. Он опять включил зажигание. Похоже, что на этот раз двигатель все же заведется, но он опять зачихал, а потом вовсе взвыл и затих. После третьей попытки стало ясно, что прежде чем пробовать еще раз, надо дать немного передохнуть подсевшему аккумулятору. Они сидели, не шелохнувшись, в полной тишине, напряженно вслушиваясь, стараясь уловить малейший звук и молясь про себя, чтобы это не повторилось. Но оно повторилось. Тихий, шелестящий шепот. Близко. Совсем рядом и, похоже, с той стороны, где сидела девушка.
Кен посмотрел мимо нее в запотевшее боковое окно; от тепла их тел стекла покрылись тонким непрозрачным слоем влаги. Но ему показалось, что прямо за окном маячит какая‑то бесформенная белесая тень. Она как будто постепенно росла, словно пятно, появляющееся при дыхании на холодном стекле. Края ее были размыты, и вся она была колышущимся серым овалом, который неумолимо приближался. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова. Все его тело оцепенело. Волосы на голове поднялись дыбом. Тень за окном перестала расти, но он знал, она рядом, прямо за стеклом, всего в нескольких дюймах от повернутой к нему головы Одри. Девушка вдруг поняла, что он смотрит не на нее, а на что‑то, находящееся за ее левым плечом, и у нее сжалось сердце, когда она увидела его искаженное страхом лицо.
Она с трудом отвела взгляд от его лица и медленно, как марионетка, вся сжавшись от страха, обернулась к окну. Механически, одним движением руки вытерла запотевшее стекло и тут же в ужасе закричала. Этот вопль, поднявшийся из самых глубин ее существа, заполнил собой салон маленькой машины и забился у парня в ушах.
Через стекло на нее в упор смотрели два огромных черных глаза. И взгляд этих глаз был таким пронзительным, что она просто не в силах была от них оторваться: казалось, они прожигают ее насквозь, проникают в ее сознание, что‑то ищут в душе. Она с ужасом поняла, все ее чувства кричали об этом, то, что находилось там, снаружи, не было человеком. И вообще не было живым существом. Даже почти теряя рассудок от страха, она уже знала, что это такое. Большие невидящие глаза, маленькое белое личико, тонкие улыбающиеся губы, странное пятно на щеке – это же лицо куклы! Но глаза, глаза были живые, их взгляд пронизывал ее насквозь. Она снова услышала шепот, эхом отозвавшийся у нее в мозгу, но слов не понимала, они были бессмысленными.
Ее крик вывел Кена из оцепенения. Охваченный паникой, он потянулся к ключу зажигания, повернул его, до отказа выжал педаль газа. И тут машина начала раскачиваться, сначала слегка, а затем все сильнее и сильнее. Его нога соскочила с педали и мотор, взвыв напоследок, умолк как раз в тот момент, когда уже почти готов был завестись. Кена резко отбросило к середине салона, когда машина с его стороны внезапно приподнялась, так что колеса полностью оторвались от земли. Одри прижало к окну и теперь лишь стекло отделяло ее от этих ужасных черных глаз. Но сейчас они были полны сострадания и безысходного отчаяния. И угрозы.
В следующее мгновение ее отбросило в другую сторону, когда машина подскочила с ее стороны, и, она, истерически рыдая, вцепилась в Кена. Раскачивание еще больше усилилось, а затем машину начало трясти. Казалось, она качалась и дрожала, одержимая безумным экстазом.
– Что происходит, что это такое! – пронзительно взвизгнула девушка, но Кен не мог ответить на этот вопрос, даже если бы ее слова и дошли до скованного ужасом сознания. Внезапно машина с грохотом рухнула на землю, при этом ее так тряхнуло, что, казалось, она тут же развалится на куски, и потом наступила тишина, нарушаемая лишь душераздирающими рыданиями обезумевшей девушки. Повинуясь инстинкту, Кен оторвал ее от себя и потянулся к дверной ручке. Нажав на нее, он с силой толкнул дверь плечом и вывалился на жесткие ветки голых кустов живой изгороди. Острые сучья вонзились в его тело, но он, не обращая внимания на боль, стал продираться сквозь узкую щель между машиной и изгородью. Ветви вцепились в его одежду, а ему, охваченному ужасом, казалось, что это руки, которые стараются затащить его назад. Он завопил и еще яростнее стал продираться вперед вдоль узкого прохода, пока наконец не выбрался на свободу.
Не оглядываясь, – он не желал ничего видеть, – Кен бросился бежать вдоль темной улочки, не сознавая и не ощущая ничего, кроме объявшего его слепого страха. Лишь в самой глубине его сознания запечатлелись жалобные вопли оставленной им девушки, умолявшей его вернуться назад и не бросать ее одну.
Спотыкаясь и падая в темноте, он бежал прочь от своей крошки "Мини". Прочь от того зла, которое было там, позади.

Глава 3

Келлер глубоко затянулся сигаретой и выпустил дым тонкой, непрерывной струйкой. Он сидел в полной темноте, устало откинувшись в единственном стоявшем в комнате кресле и уставившись в потолок невидящим взглядом.
В этот вечер он вернулся в свою лондонскую квартиру раньше обычного. Его мысли все время возвращались к тому, что он услышал от Тьюсона. Скинув пальто и ослабив узел галстука, налил себе порцию чистого "Глендфидиха". Он редко пил помногу – полеты и выпивка плохо сочетались друг с другом – однако, в последнее время он оценил способность алкоголя снимать нервное напряжение. Опустившись в кресло и поставив бутылку на подлокотник, он расстегнул манжеты и закатал рукава рубашки, а затем уже закурил сигарету. И так, в состоянии глубокого раздумья он пребывал уже более двух часов.
Бомба! Возможно ли это? Существующие сегодня правила контроля достаточно жестки; багаж и ручная кладь тщательно просвечиваются, а каждый пассажир перед самой посадкой проходит быстрый, профессионально выполненный досмотр. И тем не менее время от времени это все же случается; бомбы как и прежде обнаруживаются на борту самолета, и как прежде преступники откуда‑то извлекают оружие во время полета. Достичь стопроцентной безопасности просто невозможно.
Но почему все же кому‑то понадобилось взорвать именно этот самолет? В списке пассажиров, насколько он помнил, не было ни политических деятелей, ни представителей религиозных сект. Там были только британские бизнесмены и туристы разных национальностей. Может быть, это дело рук какого‑нибудь сумасшедшего? Если даже и так, должна же быть какая‑то причина для свершения столь ужасного злодеяния, пусть незначительная или даже бредовая. Но, насколько ему известно, полиция не обнаружила ничего, что проливало бы свет на возможную причину взрыва.
Здесь он совершенно не согласен с Тьюсоном, который в поддержку версии о преднамеренном взрыве утверждал, что, когда на борту самолета почти триста пятьдесят пассажиров, то всегда найдется кто‑то, кто затаил злобу против одного из них. Но как же удалось пронести бомбу в самолет? Боинг, так же как и все прочие самолеты, перед самым взлетом был тщательно проверен. Так каким же образом удалось пассажиру пройти кордон безопасности, особенно тщательный на крупных рейсах вроде этого? Тьюсон навлекал на себя негодование начальства лишь одним предположением о наличии бомбы, и поэтому перед уходом снова попросил Келлера не проболтаться, явно сожалея о том, что неосторожно поделился с ним своими догадками. Но при этом было кое‑что еще, мешавшее Келлеру принять версию о возможности взрыва.
Это была внезапная вспышка памяти, как стоп‑кадр кинофильма, на мгновение высвеченный в его сознании: лицо командира, рот открыт, будто он кричит что‑то в тревоге – а может, в гневе? Пришедшая мысль заставила его резко выпрямиться в кресле. Возможно, лицо Рогана выражало вовсе не страх; возможно, это был гнев, он в гневе кричал – на него! Да, они повздорили, фрагменты этой ссоры стали теперь всплывать в его памяти, они действительно повздорили накануне полета. Когда же это было, в тот день или накануне? Нет, это было за день до полета. Разрозненные обрывки воспоминаний начали вставать на свои места, стали складываться в целостную картину. Да, они яростно сцепились, не подрались, он был уверен в этом, а сцепились на словах. Сейчас перед ним, как наяву, стояло побелевшее лицо командира, зубы стиснуты от рвущейся наружу ярости, кулаки крепко сжаты, руки опущены и вытянуты вдоль тела, словно он с трудом сдерживается, чтобы не вцепиться Келлеру в глотку. И он тоже был разъярен. Он вспомнил, что не смог смолчать, не ответить на выпад Рогана; он нанес удар, опять‑таки только словами, но слова его обладали такой же разрушительной силой, как и настоящие удары. А может, даже и большей.
Могло ли это сыграть какую‑нибудь роль в гибели Боинга? Могла ли эта ссора продолжаться на борту? Могло ли это явиться причиной какой – либо ошибки, допущенной пилотом? Нет, не могло, он уверен, для этого оба они были слишком опытными и профессиональными пилотами. Но это выражение лица капитана Рогана как раз перед самой катастрофой... Сейчас перед его мысленным взором всплывала уже другая картина.
По времени это относилось к моменту перед самым началом их падения. Он вспомнил общую атмосферу в кабине: мерцающие огнями приборные панели, ночную темень за окном, горсточки огней там, где далеко внизу были города, и побелевшее лицо командира, смотрящего на него снизу вверх, как если бы он, Келлер, в это время вставал со своего кресла. Что же говорил тогда Роган, какие слова, обращенные к нему, слетели с губ командира? Он не сказал, а выкрикнул их. В гневе или в страхе? Как именно? Теперь он видел эту картину совершенно отчетливо. Если в только удалось вспомнить слова.
Картина в его сознании стала тускнеть, и он понял, что нить воспоминаний потеряна. Почувствовав тепло сигареты, он погасил ее, пока она не прижгла ему пальцы. Он сидел, потягивая виски, и смотрел на сервант, на котором лежала перевернутая фотография Кэти. С усилием поднявшись из кресла, подошел к серванту и, поколебавшись, взял фотографию в руки. Она лежала здесь так со дня катастрофы. Первое, что он сделал, когда ему разрешили вернуться домой, подошел тогда прямо к фотографии и, перевернув ее лицом вниз, положил на сервант, не осмеливаясь больше смотреть в лицо Кэти. Сейчас он поднял ее и долго всматривался в ее улыбающееся изображение; слез не было, он давно их уже выплакал, осталась только одна печаль – незнакомая прежде, странная тихая грусть. Он поставил фотографию и вспомнил Кэти. Фотография – это только мнимая копия когда‑то живого человека, дающая лишь слабое представление о том, что на самом деле скрывалось за этими смеющимися глазами.
Она переехала к нему всего за три месяца до того рокового дня, хотя их отношения начались годом раньше. Сначала это был легкий флирт – с обеих сторон, но постепенно и неуклонно он перерос в нечто большее; более крепкое и прочное, чем они могли себе представить. Их взаимное расположение началось в тот день, когда ей, впервые выполнявшей в полете обязанности старшей стюардессы, пришлось иметь дело с сердечным приступом у одного из пассажиров. Он тогда пришел ей на помощь, и совместными усилиями им удалось поддерживать жизнь у пожилого пассажира до момента приземления. До этого рейса он несколько раз уже встречал ее, и находил, без сомнения, привлекательной, но в то время у него были другие амурные связи, и он не проявлял намерений познакомиться с ней поближе. Общая сопричастность к ситуации, связанной со спасением жизни человека, свела на нет все другие соображения.
Вскоре между ними возникла искренняя нежная привязанность, которая по мере того, как они все больше узнавали друг друга и убеждались в своих чувствах, медленно переросла в большую любовь. Они тщательно скрывали свои отношения, зная, что администрация, в частности на их авиалинии, хотя и закрывает глаза на легкий флирт между членами экипажа, делает все возможное, чтобы развести возлюбленных по разным рейсам; эмоции, которые могут вспыхнуть при подобных отношениях, не допустимы на высоте в тридцать три тысячи футов над уровнем моря – слишком многое может случиться, что потребует полной концентрации внимания всех членов экипажа. И они вели себя тихо, стремясь не упускать возможности вместе побывать во всех тех замечательных уголках, куда приводили их маршруты авиалиний компании. Конечно, было невозможно скрыть свои отношения от ближайших коллег, с которыми они работали, особенно Келлеру, внезапное равнодушие которого к другим девушкам уже само по себе бросалось в глаза; но летные экипажи прекрасно умели хранить тайны в своем узком кругу.
Она переехала к нему только тогда, когда этот шаг уже воспринимался как само собой разумеющийся, любой другой вариант выглядел бы странным и фальшивым. Следующим шагом, несомненно, был брак, и оба знали, что он произойдет естественно, без всякого побуждения с чьей‑либо стороны.
Келлер подошел к окну и посмотрел вниз на оживленную Кромвель Роуд. Они собирались купить небольшой домик где‑нибудь в сельской местности, неподалеку от аэропорта. Он грустно улыбнулся; даже предполагали, что это будет в окрестностях Итона или Виндзора. И именно там пришел конец их мечтам; на тихом поле под Итоном!
Он отошел от окна и снова закурил сигарету, в голове опять закружились мысли. Итон! Не потому ли он чувствовал такую непреодолимую потребность вернуться сюда, что они собирались поселиться где‑нибудь поблизости? Может быть, ему просто хотелось окунуться в прошлое, связанное с посещением ими этого маленького городка? Или, может быть, он чувствовал, что ответ кроется где‑то здесь?
Желание вернуться на место катастрофы было просто невыносимым. Он отчаянно сопротивлялся ему, стремясь избежать любых напоминаний о кошмарном событии, произошедшем в этих местах, но его тянуло туда против собственной воли, вопреки рассудку. Он хотел держаться подальше от всего этого, но какой‑то инстинкт, какой‑то будоражащий его душу голос, звучащий в самой глубине его сознания, говорил, что ему не будет покоя, пока он не вернется туда. Это было и необъяснимо, и неизбежно.
Возможно, его возвращение разбудит какую‑нибудь маленькую клеточку памяти в его мозгу; возможно, он вспомнит и катастрофу и вызвавшие ее события. И еще вспомнит, как же ему удалось уцелеть в ней без единой царапины, когда все остальные на борту погибли, и их тела либо сгорели дотла, либо были искалечены до неузнаваемости. Очевидцы считали, что он выбрался из разбитого корпуса самолета, но их воспоминания были сбивчивыми, почти на грани истерики из‑за гигантских масштабов происшедшей на их глазах катастрофы. Скорее всего, его просто вышвырнуло из самолета через какой‑то проем на мягкую землю, где он и пролежал без сознания некоторое время, прежде чем встать и уйти от горящих обломков. Он помнил, что тогда у него не было никаких эмоций, он просто воспринял как факт, что все, даже Кэти, погибли, и что возвращаться назад в это пекло не было смысла. Нет, слезы и ответная реакция пришли позже, когда прошел шок.
Он отчетливо помнил этого старика, которого нашел лежащим в грязи; может быть, он сможет рассказать ему больше того, что осталось у него на памяти. Распростершись на развороченной земле, старик дрожал от страха, глядя на Келлера испуганными глазами. Если бы ему удалось найти его, может быть, он мог бы рассказать все, что видел. Бог знает, была бы от этого какая‑нибудь польза или нет, но что еще ему оставалось делать?
И тут он услышал тихий стук в дверь. Он не сразу воспринял этот стук, его сознание было слишком поглощено собственными мыслями, но стук повторился. Такое легкое постукивание, похожее на то, как если бы в дверь стучали только одними ногтями. Он взглянул на часы: начало одиннадцатого. Какого дьявола кому‑то понадобилось явиться с визитом в такое время? Он пересек комнату, внезапно сообразив, что во всей квартире нет света. Сам не зная почему, помедлил перед дверью, прежде чем повернуть защелку, ощущая, как его внезапно охватывает тревожное предчувствие. Стук повторился опять, надо было что‑то делать. Он распахнул дверь. В полумраке коридора стоял мужчина, черты его лица можно было разглядеть с большим трудом. Он молчал, но Келлер чувствовал, что глаза незнакомца пронзают насквозь. Он быстро щелкнул выключателем в квартире, чтобы свет из нее осветил коридор.
Мужчина был маленького роста и немного полноват. Круглое лицо, редкие волосы. Руки засунуты глубоко в карманы поношенного светло‑коричневого плаща, воротник рубашки слегка помят. В толпе он был бы совсем незаметен, если бы не одна особенность – его глаза. Колючие, пронзительные, совершенно не гармонирующие с невзрачным телом, в которое были посажены. Они были светло‑серого цвета, совсем светлые, с ледяным блеском, но в то же время в них угадывалось и какое‑то сочувствие. Келлер увидел все это сразу, уже с первой минуты, когда они молча стояли друг против друга, а затем он заметил, как в этом странном, тревожащем душу взгляде вдруг отразилось замешательство. Лицо незнакомца было хмурым и бесстрастным, и только глаза говорили об охватившей его нерешительности и... любопытстве.
Келлер вынужден был заговорить первым.
– Да? – единственное, что он смог выдавить из себя. Во рту у него вдруг сделалось сухо, а рука крепко вцепилась в дверной косяк.
Мужчина некоторое время стоял молча, не отрывая взгляда от Келлера. Затем моргнул, и это слабое движение, казалось, оживило и все остальное тело. Он шагнул чуть ближе и спросил:
– Вы Келлер, не так ли? Дэвид Келлер?
Келлер утвердительно кивнул головой.
– Да, это вы, я узнал вас по фотографии в газетах, – сказал человечек, словно подтверждение Келлера для него абсолютно ничего не значило.
Он снова замолчал, разглядывая второго пилота с ног до головы, и в тот момент, когда Келлер уже почувствовал, как в кем начинает закипать раздражение, незнакомец, казалось, наконец принял решение.
– Извините, – сказал он. – Меня зовут Хоббс. Я спиритист.

Глава 4

"Да, это лучшее время года", – думал Джордж Бандсен, на его лице светилась умиротворенная улыбка. Ровное течение Темзы мягко покачивало его маленькую весельную лодочку. Он раскурил трубку и пристально всмотрелся в висящий над водой сырой утренний туман. Чертовски холодно, но ради того, чтоб побывать хотя бы для разнообразия наедине с самим собой, можно и потерпеть. В его ушах до сих пор стоял пронзительный голос Хилари:
– Смотри, не забудь, что утром тебе открывать магазин, не вздумай опоздать! Я не собираюсь открывать его одна! Хватит с тебя, и так вечно торчишь на этой вонючей реке! В один прекрасный день ты все же свалишься, а при твоем‑то весе, тебе уже ни за что не выбраться из нее!
Желание запустить ей в голову чашкой с чаем было просто непреодолимым, но, протягивая ей дрожащими руками блюдце с прыгающей на нем чашкой, он только и смог что сказать:
– Я ненадолго, дорогая. Это всего лишь маленькое невинное развлечение.
– А как насчет моих развлечений? – с вызовом спросила она, села в постели и, взяв его подушку, подложила ее себе за спину поверх своей. – Когда в последний раз ты брал меня с собой куда‑нибудь?
Она выхватила у него из рук блюдце с чашкой, чай выплеснулся, и несколько крупных капель упало на белое покрывало.
– Посмотри, что ты наделал! – завопила она.
Он бросился в ванную, принес фланелевое полотенце и принялся энергично затирать светло‑коричневые пятна на покрывале.
– Все в порядке, дорогая, ничего уже почти незаметно, – успокоил он ее.
Хилари возвела глаза к небу. Ну что ей делать с этим тюфяком, воображающим себя мужчиной? Он всегда был таким услужливым, таким предупредительным со всеми посетителями их маленького магазинчика, торгующего газетами, табачными и кондитерскими изделиями, которым они владели в Виндзоре вот уже пятнадцать лет. Его, казалось, совсем не волновало, что дни владельцев таких вот лавчонок были сочтены, и на их место приходят большие супермаркеты. Таких магазинчиков, как у них, торгующих всякой всячиной, осталось уже совсем немного. Мясники, булочники, зеленщики – все они уже столкнулись с жесткой конкуренцией со стороны больших магазинов, принадлежащих крупным торговым фирмам. А этот жирный боров по‑прежнему думает только об одном, как бы улизнуть на рыбалку! Да, что касается покупателей, то здесь он справлялся довольно неплохо, но заниматься ежедневной сортировкой газет, давать задание мальчишкам и ставить их на упаковку, открывать по утрам магазин, вести учет на складе, крутиться во время утреннего наплыва посетителей, спешащих на станцию – тут уж поищите дураков!
– Иди, катись отсюда! – холодно сказала она. – Но чтоб был дома ровно в семь!
– Да, дорогая, – благодарно пробормотал он, торопливо облачаясь в огромный вязанный свитер, который свободно вмещал и его огромный живот, и все его двойные подбородки. Он влез в высокие сапоги, затолкав под кровать, подальше от глаз, отвалившуюся от них сухую грязь, и заправил брюки в голенища. Затем с трудом напялил тяжелое на меховой подкладке пальто и встал у спинки кровати, как бы ожидая разрешения уйти.
– Ну чего ты ждешь? Катись – и постарайся, наконец, поймать, сегодня хоть что‑нибудь!
Она склонилась над чашкой уже остывшего чая. Не говоря ни слова, он двинулся к двери. Затем повернулся, сложил губы трубочкой и послал ей воздушный поцелуй. Его идиотская выходка вызвала у нее только презрительную усмешку.
Захватив из стоящей в конце сада сараюшки рыболовные снасти, он начал спускаться к реке по длинной, огибающей холм дороге. Перешел мостик и двинулся дальше по направлению к полусгоревшим эллингам. Там, у пирса была привязана весельная лодка, которую Арнольд сдавал ему в утренние часы по будням в аренду по дешевке. "Повезло старику Арнольду, – подумал он про себя. – Старые эллинги давно уже требовали ремонта, а теперь он получит от авиакомпании компенсацию за ущерб, причиненный падением аэробуса. Жуткая сделка, но такова жизнь – даже при самых тяжких бедствиях, всегда найдется кто‑нибудь, кто выиграет от этого, и старый Арнольд как раз попал в их число. Не считая, конечно, второго пилота. А что можешь выиграть ты?"
Медленно, не спеша он греб вверх по течению, сначала вдоль излучины реки, затем под железнодорожный мост, а там прямо к камышовым зарослям у небольшого островка. Здесь было довольно тихо, если не считать время от времени проходящих по мосту поездов, шум которых, однако, никогда не распугивал рыбу. Ее выносило течением из излучины прямо к тому месту, где он ставил лодку, и его наживка притягивала ее как магнит. Хилари была не права, проходясь насчет того, что ему никогда ничего не удается поймать. На самом же деле возвращаясь домой, он зачастую останавливался у друзей, уже открывших свои магазины, и к тому времени, когда они, поболтав и обменявшись традиционными шутками о той огромной рыбине, которая сорвалась, расходились, у него, в силу щедрости его натуры, рыбин становилось несколько меньше. И он непременно останавливался у цветочной лавки и давал пару штук мисс Парсонс. Такая милая и спокойная женщина. Он никак не мог понять, почему она так и не вышла замуж. Хотя, если задуматься, то он не смог бы ответить на вопрос – почему он женился.
Попыхивая трубкой, он предался размышлениям на свою излюбленную тему, не отрывая взгляда от белого поплавка, пляшущего вверх‑вниз на самом конце лески. У них все было нормально первые восемь лет – лучше не бывает, – но тут он допустил одну маленькую оплошность, и все сразу изменилось. Ну совсем малюсенькую оплошность. Ведь он даже и не переспал с этой женщиной – взял ее так, по‑быстрому, всего‑то один разок, в задней комнатке за магазином, когда Хилари, как он считал, была у своей сестры. Господи, ну и перетрусил же он, когда услышал звук поворачивающегося в замке ключа, а вслед за ним и звяканье колокольчика над дверью. В тот день они закрыли магазин вскоре после полудня, и эта женщина была последней посетительницей. Она намеренно слонялась по магазину до самого закрытия. Ему случалось раньше перекинуться с ней парой слов, когда Хилари не было поблизости, и вскоре ему стало ясно, что ей надо. Конечно, в те дни он был гораздо стройнее. И всегда старался угодить своим клиентам, особенно хорошим.
Он до сих пор помнит, как у него от страха похолодело сердце, когда осторожно выглянув из‑за прилавка, он увидел Хилари, с мрачным видом направлявшуюся прямо к нему. Она только что крупно поругалась со своей сестрой, и лицо ее потемнело еще больше, когда она увидела, кто там лежит на полу за прилавком, стараясь натянуть на крутые бедра обшитые кружевами панталоны. Если бы только они поднялись наверх, тогда бы у него хоть была возможность спрятать ее, а позднее осторожно выпроводить из дома. Но он сам не хотел делать из этого события; так, быстренько, раз‑два – и готово. А теперь уж точно они влипли: он, стоя на коленях, безуспешно пытается натянуть брюки, крепко прижатые к полу собственным весом, а она мечется вокруг, боясь высунуть нос из‑за прилавка. Их бестолковая возня разом оборвалась, как только они увидели, как Хилари, перегнувшись через прилавок, смотрит вниз; лицо у нее сначала вытянулось, а затем мелко‑мелко задрожало от едва сдерживаемого гнева.
Последующие пять минут врезались в его память так, словно это произошло только вчера: крики, яростно вцепившиеся в его волосы пальцы, рыдания несчастной женщины, лежащей на полу и безуспешно пытающейся хоть как‑то прикрыть свою наготу. Он рванулся к задней двери магазина, путаясь в штанах, так и оставшихся висеть у него на коленях, затем украдкой пробрался по лестнице наверх и спрятался в их спальне, закрыв двери изнутри. Снизу еще некоторое время доносились крики, изредка перемежавшиеся громкими рыданиями. Вскоре он услышал звон дверного колокольчика, звук второпях захлопнутой двери и удаляющийся стук каблучков по тротуару. Потом он услышал, как внизу кто‑то прошел через гостиную на кухню и начал набирать воду в чайник. И он понял, что шаги, донесшиеся до него с улицы, принадлежали той другой женщине.
Весь дрожа, он затаился в комнате, скрючившись на краешке кровати, и просидел так до самой темноты, затем прокрался к двери и отпер ее. Прислушался, быстро разделся и лег в постель. Так и лежал он там, весь дрожа от страха, натянув одеяло до самого подбородка, пока не пробило десять часов и он услышал на лестнице ее тяжелые шаги. Не включая света, она прошла прямо к кровати, разделась в темноте, забралась в постель и неподвижно застыла рядом с ним. Прошло три недели, прежде чем она заговорила с ним, и не менее двух, пока соизволила взглянуть на него. Вопрос о его неверности никогда не поднимался с того самого дня, но с тех пор все круто переменилось. Господи, к как еще переменилось!
Он вздохнул и заерзал, устраивая поудобнее свое грузное тело в лодке, от чего она тут же опасно закачалась. С того дня он начал толстеть, а она стала еще более крикливой. И, естественно, ее тело стало для него запретным. Разве что раз или два в году – в Рождество или на Пасху, после того, как она пропустит пару стаканчиков шерри – но не более того. К счастью, в Виндзоре было достаточно вдовушек, которые время от времени нуждались в утешении. А эта мисс Парсонс чрезвычайно мила, к тому же весьма и весьма привлекательна. В общем, все складывалось вполне благоприятно. Без особой спешки, но к сорока пяти годам он научился не торопить события.
Плавный ход его мыслей был внезапно прерван тем, что поплавок вдруг резко дернулся и ушел под воду. Ага, есть одна! Он ухмыльнулся и крепче зажал зубами трубку. Потом начал помаленьку подтягивать леску, но странное дело, он не ощутил обычных при этом подергиваний. Вместо этого леску почему‑то все время тянуло вниз, как будто рыба тащила наживку на дно. Он потянул удочку и начал наматывать леску на катушку. Удилище изогнулось, выходящая из воды леска туго натянулась. "Боже милостивый, – подумал он, – ну и здорова!" Вдруг леска лопнула, и он тяжело опрокинулся на спину. Растянувшись на дне лодки с задранными на сидение ногами, он уперся локтями в борта, приподнял голову и всмотрелся в мутную воду. Только он собрался снова принять сидячее положение, как тут на поверхность вынырнул поплавок.
– Все это чертовски странно, – проговорил он, вытащив трубку изо рта и тупо глядя на покачивающийся на воде поплавок. – Это уж точно была здоровенная рыбина!
Чертыхаясь, он начал наматывать остатки лески на катушку, решив, что на сегодня с него довольно. Именно в этот момент он услышал как бы плывущий к нему над водой шепот. Он не мог сказать, был ли это один голос или несколько тихих голосов, слившихся воедино. А может, это был просто шорох камышей у кромки воды?
Ну, вот, опять. Голос был слишком тихий, чтобы можно было сказать определенно, принадлежал он мужчине или женщине. И тут он услышал звук, от которого у него по спине поползли мурашки. Этот звук напоминал сдавленный смех, как тихое сухое покашливание, и раздавался где‑то совсем рядом, казалось, прямо в конце лодки.
– К‑к‑кто здесь? – спросил он дрожащим голосом. – Выходи, кончай валять дурака. Я знаю, что ты здесь.
Он нервно оглянулся вокруг, но сейчас ему было слышно только собственное прерывистое дыхание. Он решил, что с него хватит, но как только потянулся за веслом, снова услышал какой‑то шум. На этот раз казалось, будто в воде что‑то стремительно движется, причем не на поверхности, а где‑то в глубине, насколько можно было судить по специфическому булькающему звуку. Шум то пропадал на несколько мгновений, то возобновлялся снова; вода бурлила, но на ее поверхности не было видно ни единого пузырька.
Вконец перепуганный, он снова потянулся за веслом и быстро вставил его в уключину, одновременно нащупывая на дне лодки второе. Внезапно весло выскользнуло из его руки, как будто его вырвало какой‑то невидимой силой. Он в страхе отпрянул назад, успев только заметить, как весло быстро исчезло в мутной пучине. Он ожидал, что оно тут же всплывет, но так и не дождался. Оно исчезло бесследно.
"Наверное, какой‑нибудь шутник, – неуверенно подумал он. – Из тех, с аквалангами. Но где же тогда пузырьки воздуха?"
Он испуганно посмотрел себе под ноги, почувствовав сильный толчок в днище лодки. Сердце его бешено забилось, руки крепко вцепились в сидение, так что костяшки пальцев побелели от напряжения. Толчок повторился снова, и он задрал ноги к бортам лодки, боясь поставить их на тонкое днище. И тут лодка начала раскачиваться, сначала плавно, а потом все сильнее и сильнее. Он закричал:
– Прекратите. Прекратите сейчас же!
Трубка выпала у него изо рта, а лодка все продолжала раскачиваться, кромки бортов уже почти касались воды, угрожая опрокинуть его в темные воды реки. Не успел он подумать, что лодка вот‑вот перевернется, как раскачивание прекратилось, и она снова замерла на поверхности воды. Стоп облегчения вырвался из его груди, глаза застилали выступившие от страха слезы. Он вдруг почувствовал леденящий холод, пронизывающий, казалось, до самых костей.
Внезапно лодку начало трясти. Тряска стала усиливаться, и он снова закричал от ужаса, изо всех сил вцепившись в сидение. Тряска, казалось, достигла предела, из‑за стоявших в глазах слез и вибрации он почти ничего не видел вокруг. И тут ему почудилось, что он снова слышит этот сдавленный смех, похожий на злобное звериное урчание. Дрожь пробежала по всему его огромному телу, проникла в мозг и ему нестерпимо захотелось завопить, чтобы в крике освободиться от этого распирающего его изнутри ужаса. А затем он увидел такое, от чего его сердце почти остановилось, а потом чуть не разорвалось от резкого прилива крови. Длинные тонкие пальцы ухватились за борт лодки у самой кормы. Сквозь застилающие глаза слезы они казались ему переползающими через борт длинными белыми червями, каждый из которых двигался самостоятельно и жил своей независимой от других жизнью. Лодка накренилась, и он увидел всю кисть, тянущуюся вниз к днищу, а за ней появилась и вся рука, а дальше – ничего. За локтем просто ничего не было, и все же она продвигалась вперед, медленно приближаясь к нему. И тут он снова услышал шепот, но на этот раз совсем рядом, прямо над своим левым плечом, и почувствовал на щеке холодное дыхание, такое холодное, какое могло исходить только от закоченевшего тела. Он сделал было попытку оглянуться назад, страшась и в то же время испытывая непреодолимое желание увидеть, что же такое происходит, но одеревеневшая шея отказывалась его слушаться.
Наконец, пронзительный крик, вырвавшийся из его легких, разорвал тишину холодного утра. Звук собственного голоса вывел его из состояния оцепенения, и он снова обрел способность двигаться. Он бросился прочь от этого надвигающегося на него кошмара со всей скоростью, на которую способен охваченный малодушным страхом человек, не заметив даже, что ободрал ногу, перелезая через сидение. Перевалившись через корму прямо в камыши, он плюхнулся в буроватую воду, доходившую ему почти до груди, и побрел сквозь заросли прямиком к берегу, преодолевая сопротивление вязкого ила, стремящегося задержать его продвижение, отбросить назад. Это было, как в ночном кошмаре, когда ноги вдруг становятся свинцовыми и нет никакой возможности ни убежать, ни спастись.
Он рвался вперед, хватаясь за камыши, за все, что только могло ему помочь двигаться вперед. А в ушах по‑прежнему стоял этот шепот, звучавший теперь еще более яростно и зловеще. Его легкие уже жадно хватали воздух, из груди вырывались тонкие скулящие звуки, а по жирным щекам катились слезы, слезы жалости к самому себе. В полнейшем отчаянии он ухватился за свисавшую над водой ветку, та согнулась под тяжестью его тела и на какой‑то страшный миг он полностью оказался под водой. Но ветка вновь распрямилась, вытащив его за собой из воды, и он, перебирая обеими руками, не обращая внимания на разодранные в кровь ладони, стал подтягиваться к берегу.
Наконец он почувствовал, что дно реки круто пошло вверх, и понял, что наконец выбрался. Радостно всхлипывая, он отпустил ветку и стан карабкаться по крутому склону, хватаясь за корни, пучки травы, за все, что давало ему хоть малейшую опору. Но берег был скользкий от грязи, а ил под ногами мешал ему выбраться наверх. Он навалился грудью на берег, весь промокший, пытаясь восстановить дыхание.
Вдруг он почувствовал, как холодные пальцы схватили его за щиколотку все еще скрытой под водой ноги и начали стаскивать его назад в эту леденящую мрачную глубину. Он старался удержаться, цепляясь пальцами за мягкую землю, но они лишь оставляли в ней глубокие борозды, в то время, как тело медленно и неуклонно сползало вниз. Он завизжал и начал отбиваться свободной ногой, но невидимые пальцы еще сильнее сжали щиколотку и продолжали неуклонно тащить его вниз, подобно тому, как зверь затаскивает жертву в свое логово.
И тут его сердце действительно не выдержало. Напряжение оказалось слишком велико. Сердце, которое на протяжении многих лет работало в тяжелейшем режиме, снабжая кровью его огромное тело, наконец, сдало. Он уже был мертв, когда грязная вода хлынула ему в рот и нос, замутила широко раскрытые, невидящие глаза, а тело все глубже и глубже погружалось в холодные, словно ждущие своей жертвы, воды реки.

Глава 5

Келлер проснулся мгновенно. Секунду назад он еще крепко спал – и вот он уже бодрствует, момент пробуждения, разделяющий эти два состояния, просто отсутствовал. Какое‑то время он бессмысленно смотрел в потолок, затем быстро взглянул на часы, лежащие на тумбочке около кровати. Ровно семь. Что же его разбудило? Может, он видел сон? До катастрофы он часто видел сны, и сны у него были всегда яркие, запоминающиеся, почти ощутимые физически. Но после катастрофы они начисто пропали, хотя он знал, что на самом деле такого не может быть; в той или иной мере, сны видят все, независимо от того, помнят они их или нет. Однако в последние недели он засыпал мгновенно, едва коснувшись головой подушки, и также быстро просыпался, а в промежутке – пустота, как будто он просто на секунду закрыл глаза. Возможно, таким образом мозг просто защищал его, пряча ночные кошмары в самые отдаленные уголки подсознания, стирая все их следы до его пробуждения.
Но последняя ночь была исключением. Он старался сосредоточиться, но призрачные видения ускользали, как бы дразня его. Единственное, что он мог вспомнить, так это голоса. Шепот. Может, причиной этих снов был Хоббс? Этот странный маленький человечек действительно беспокоил его. Келлер сел в постели и потянулся за сигаретами. Закурив, глубоко затянулся и прислонился спиной к стене, служившей ему изголовьем кровати. Мысленно он вернулся к событиям прошлой ночи с момента появления спиритиста; он вспомнил, что почувствовал беспокойство, лишь только взглянул на него. И все же – каким‑то образом он ожидал его появления, или, вернее, он ожидал, что что‑то должно произойти.
– Можно войти? – спросил спиритист, и Келлер отступил в сторону, пропуская его в комнату.
Он закрыл дверь и, повернувшись, увидел, что безобидный маленький человечек, выйдя на середину комнаты, стоит там, озираясь по сторонам, не с любопытством, а с подлинным живым интересом. Его взгляд упал на фотографию Кэти, и он несколько секунд изучающе разглядывал ее, прежде чем повернулся к Келлеру.
– Я прошу извинить меня за столь позднее вторжение, мистер Келлер, – голос у него был мягкий, но столь же уверенный, как и его взгляд. – Я пытался позвонить вам, но понял, что вы отключили телефон. Но я должен был поговорить с вами и поэтому воспользовался адресом, указанным в телефонной книге.
Келлер все еще молчал, пытаясь сообразить, что же его напугало. Затем с трудом выдавил:
– Чего вы хотите?
– Это... это трудно, так вот, сразу объяснить, мистер Келлер, – впервые за все это время человечек опустил глаза.
– Можно я сяду?
Келлер кивнул головой в сторону кресла. Сам он остался стоять на месте. Хоббс устроился в кресле и снова взглянул на него.
– Прежде всего, мистер Келлер, я не псих, – начал он, – но здесь вы должны поверить мне на слово. Несколько лет назад я был практикующим медиумом, если можно так выразиться, и очень преуспевающим. Я бы сказал, даже чересчур преуспевающим; я стал слишком глубоко погружаться в эмоции моих клиентов... и моих духов. Понимаете, это полностью выматывало меня, забирало все мои силы. Я уже больше не был обычным медиумом, посредником. Я начал ощущать нарастающую опасность потерять самого себя в мире духов и быть использованным не только в качестве инструмента физического контакта.
Он виновато улыбнулся, увидев, как Келлер нахмурился, с недоверием прислушиваясь к его словам.
– Прошу извинить меня. Я пытаюсь убедить вас в том, что не псих, но в то же время толкую о вещах, с которыми, я уверен, вы никогда прежде не сталкивались. Достаточно сказать, что в последние годы я сознательно старался избегать контактов с иным миром; но для настоящего экстрасенса изолироваться от этого мира практически невозможно, какими бы вескими не были для этого причины. А у меня были очень серьезные основания для прекращения контактов с иным миром. И, тем не менее, медиумы подобны радиоприемникам, которые, однако, нельзя, так вот, просто, взять и выключить; духи все еще посещают меня и говорят через меня, но я разрешаю делать это только дружественным духам. Что касается других... я стараюсь закрыть им доступ в мое сознание или, по крайне мере, стараюсь контролировать ситуацию. А это не всегда просто сделать.
Несмотря на терзавшее его внутреннее беспокойство, нелепость происходящего вывела Келлера из себя.
– Послушайте, мистер Хоббс, я действительно не понимаю, о чем, черт побери, вы здесь толкуете, – все еще вежливо сказал он, однако по его тону было ясно, что он все же считает Хоббса психом. – Я ничего не знаю о спиритизме и, честно говоря, не думаю даже, что верю в него. За эти последние несколько недель мне уже не раз досаждали работники прессы, представители властей, родственники погибших в авиакатастрофе, люди, жаждущие моей крови, участливые, но надоедливые друзья, священнослужители, желающие сделать из меня ходячее чудо, какие‑то мужчины и женщины, проявляющие нездоровый интерес к кошмарным подробностям катастрофы, и, – он умышленно сделал паузу, – еще всякие идиоты с посланиями с того света.
Человек заметно вздрогнул.
– А что, кто‑то еще пытался передать вам послание?
– Пока таких было пятеро, – ответил Келлер устало. – Я думаю, вы будете шестым.
Хоббс подвинулся на самый краешек кресла, глаза его горели от возбуждения.
– А что за послания? Что они говорили вам? И что это были за люди?
– Двое назвали себя сатанистами, еще двое сказали, что они посланники Бога – а пятый вообще заявил, что он Бог собственной персоной. А вы кто такой? Только не говорите, что вы – Дьявол.
Хоббс снова откинулся на спинку кресла с выражением разочарования на лице. Язвительные слова Келлера он пропустил мимо ушей. Некоторое время он сидел задумавшись, а затем спокойно сказал:
– Нет, мистер Келлер. Я не отношусь ни к тем, ни к другим. Я же сказал вам – я спиритист. Пожалуйста, потерпите еще пять минут, и если вы и после этого не измените вашего мнения, я вас избавлю от своего присутствия.
Келлер устало опустился на диван, прихватив с собой стакан и бутылку. Не предложив выпить Хоббсу, он налил себе хорошую порцию виски.
– Ладно, – сказал он, – даю вам пять минут.
– Вы знаете, что такое спиритизм? – спросил его Хоббс.
– Это общение с духами, не так ли?
– Сказано достаточно прямолинейно, но не совсем точно. Это способность воспринимать вибрации, излучения или колебания, недоступные нашим обычным органам чувств. А медиум, как я уже говорил, является посредником, своего рода живым радиоприемником или телевизором, способным настраиваться на восприятие иного мира, не видимого и не слышимого для остальной части человечества; но, как любой радиоприемник или телевизор, медиум обладает ограниченным диапазоном приема. Однако, в отличие от технических устройств, медиумы могут, развивая свои способности, расширить диапазон восприятия. Я обнаружил, что мои собственные достижения в области самосовершенствования становятся... – он отвел взгляд от Келлера, – как бы это сказать, слишком совершенными. В такой степени, что это становится опасным, – он потер щеку рукой. – Может, дадите и мне выпить?
Келлер усмехнулся: "Спиритист, а тоже непрочь приложиться к бутылке". Почему‑то эта мысль настроила его на более добродушный лад по отношению к этому странному человеку, и он спросил:
– Чего бы вы хотели?
– Того же, что и у вас, если не возражаете.
Келлер заметил, что пока он наливал виски, глаза Хоббса неотрывно следили за бутылкой. "Мой Бог, – подумал он, – да он и в самом деле большой любитель спиртного". Он протянул стакан и не слишком‑то удивился, когда добрая половина его содержимого мгновенно исчезла в глотке человечка.
– Дать чем‑нибудь закусить? – мягко спросил он.
Хоббс снова виновато улыбнулся.
– Спасибо. Не надо, все хорошо.
"Ну и ладно, по крайней мере, в нем появилось хоть что‑то человеческое", – подумал Келлер, снова усаживаясь на диван.
– Ну, а теперь давайте ближе к делу.
– Конечно, – Хоббс сделал более скромный глоток из своего стакана, затем снова придвинулся на край кресла.
– Как я уже говорил, на протяжении последних лет я сознательно старался несколько притормозить развитие своих экстрасенсорных способностей, но я не в состоянии воспрепятствовать духам вступать со мной в контакт, если их воля достаточно сильна. Тем не менее, я наотрез отказался быть их посредником в передаче посланий и, мне казалось, они с этим почти смирились.
Келлер с удивлением поймал себя на мысли: "Черт возьми, а ведь я начинаю верить всему этому". Он понял, что причиной тому была обыденность тона, которым говорил этот человечек, тона, лишенного малейшего намека на неуверенность или смущение.
– Однако две недели назад я услышат: какой‑то новый голос – или вернее, голоса. Они звучали растерянно, сердито и, как мне показалось, ужасно страдали. Это был шепот, испуганный шепот множества людей, их хриплые голоса звучали так, словно они находились в большом, темном зале и очень хотели узнать, где они и что с ними случилось. И, знаете, в них звучало такое одиночество, такой страх.
Келлер почувствовал, как внутри него стало нарастать напряжение. Атмосфера между двумя мужчинами как бы наэлектризовалась. Хоббс отпил еще один, на этот раз значительно больший глоток из стакана, и Келлер заметил, что рука его слегка дрожит.
– Постепенно, – продолжал он, – в общем хоре начали выделяться более сильные голоса. Видите ли, мистер Келлер, их мир не так уж отличается от нашего; в любом сообществе сильнейший будет брать верх. Но это были недобрые голоса; они звучали так, словно призывали к отмщению. И мне кажется, я уловил их главный мотив – ненависть и огромное потрясение.
Келлер сознательно попытался разрушить сложившуюся атмосферу, эту магнетическую связь, которую медиум установил между ними. Он встал и подошел в окну, прихватив с собой стакан.
– Послушайте, з‑э‑э, мистер Хоббс... – начал он, но медиум резко оборвал его.
– Выслушайте меня, пожалуйста. Я знаю, что вы собираетесь сказать: вы не верите в жизнь после смерти, и даже если верите, то считаете все это слишком далеким от вас. Я признаю это, и когда закончу свой рассказ, обещаю, что уйду и не буду больше беспокоить вас, если вы того пожелаете. Но я должен рассказать вам все ради собственного душевного успокоения, потому что они все равно не оставят меня в покое, пока я этого не сделаю. Знаете, после крупных катастроф, подобных этой, духи иногда не могут понять, что с ними произошло, находятся в состоянии эмоционального шока. Они не знают, что они мертвы! Они становятся, как вы бы их назвали, привидениями, и продолжают являться в этот мир, стараясь вступить на этой земле в контакт с людьми, чтобы сообщить, что они все еще живы. Или их поведение может быть связано с каким‑то событием или переживаниями; им может казаться, что они должны завершить здесь что‑то, что не смогли сделать при жизни. Либо они могут решить, что должны отомстить за что‑то.
Келлер резко обернулся. Эти последние слова вдруг почему‑то задели его, коснулись чего‑то скрытого глубоко внутри; они вызвали у него испуг.
– Истинным экстрасенсам иногда удается помочь им, умиротворить эти исстрадавшиеся души, облегчить переход в иной мир. Мы можем сделать это, пообещав им разобраться с их проблемами в этом мире, что привязывает их к этой грешной земле. К сожалению, в данном случае они все еще находятся в состоянии крайнего смятения, что затрудняет нормальное общение с ними.
– Вы, очевидно, решили, что это души пассажиров, погибших в этой авиакатастрофе, – спросил Келлер резким и недоверчивым тоном.
– Я уверен в этом! Такое количество охваченных ужасом душ, собравшихся в одно и то же время в одном и том же месте. И есть еще кое‑что, мистер Келлер.
Келлер вдруг почувствовал, как внутри его все сжалось. Он был почти уверен, что уже знает, о чем пойдет речь.
– Эти голоса, этот шепот... Они зовут вас.
Между ними снова воцарилось долгое молчание. Келлеру очень бы хотелось посмеяться над словами медиума, отмахнуться от него, как от еще одного ненормального, но что‑то мешало этому. И дело было не только в необычайной искренности этого человека; по‑видимому, это имело какое‑то отношение к его собственному близкому соприкосновению со смертью. Пережитое сделало его каким‑то образом более восприимчивым. И, тем не менее, более рациональная часть его натуры яростно взбунтовалась.
– Это просто смешно, – сказал он.
– Уверяю вас, совсем нет, – ответил Хоббс. – Вначале эти голоса находились как бы в полном замешательстве, взывали о помощи, призывали своих любимых. Я видел лица – очень много несчастных лиц – их образы то тускнели, то снова появлялись, моля о помощи, взывая к состраданию. Затем, спустя несколько дней, их действия стали более согласованными, более осмысленными. Они все еще в состоянии паники, но, казалось, что ими что‑то управляло. Именно тогда они снова и снова начали называть ваше имя.
– Но почему? Почему они делали это?
– Я... я не знаю, мистер Келлер. Как я сказал, они все еще пребывают в смятении. Их послания пока не очень понятны. Но... – тут он снова опустил глаза, – очень многие голоса звучали гневно. – Его глаза снова впились в Келлера. – Вы знаете человека по имени Роган?
На мгновение Келлер весь похолодел, потом сообразил, что Хоббс, должно быть, запомнил имя по публикациям в газетах.
– Он был командиром Боинга, я уверен, вы читали об этом.
– А‑а... да, наверное, читал. Хотя совершенно забыл, но не думаю, что вы этому поверите.
– Вы правы, не поверю. Ваши пять минут истекли. Я хочу, чтобы вы ушли. – Келлер направился к медиуму, который тут же вскочил на ноги.
– У вас была ссора с капитаном Роганом?
– Откуда вы узнали?
– И она каким‑то образом связана с его женой. – Слова Хоббса прозвучали как утверждение, а не как вопрос.
И тут в памяти Келлера всплыла еще одна яркая картина. Роган что‑то в гневе кричит ему, его лицо совсем близко, в нескольких сантиметрах от лица Келлера. Слова не слышны, но в глазах он ясно видит гнев и ярость. Где же это они? Это не самолет. А, это один из ангаров, вокруг них ни души. Дело происходит ночью, он уверен в этом. Была ли это та ночь, ночь катастрофы? Этого он не смог сказать с уверенностью. Между ними произошла короткая схватка, и он с силой оттолкнул Рогана. Келлер совершенно отчетливо видит капитана, в бешенстве смотрящего на него с пола. Он поворачивается и идет прочь, оставив капитана лежать там, где он упал, а вслед ему несется брань. И тут вдруг он вспомнил из‑за чего, собственно, произошла эта стычка. Да, это точно связано с Бет Роган, женой командира.
– Это ведь так, не правда ли? – слова Хоббса пробились, наконец, в его сознание.
– Как вы узнали?
– Капитан Роган не может об этом забыть.
– Но это невероятно.
– Тем не менее, это так, мистер Келлер.
Келлер устало опустился на край дивана.
– Черт возьми, каким образом вы узнали все это?
– Все, что я рассказал вам, правда. Я и не рассчитываю, что вы поверите мне, но, по крайней мере, хоть задумайтесь над этим. Вы – ключ ко всему, мистер Келлер. Не знаю как и почему, только вы можете дать ответ этим несчастным и вы обязаны помочь им.
Келлер сидел, обхватив голову руками. Потом опустил руки и, не глядя на медиума, спросил:
– Им нужна моя жизнь, да?
– Я... я не знаю. Я не совсем уверен в этом, – ответил Хоббс.
– Я чувствую, что это так. Меня не хватает там. Я каким‑то образом выскочил, и теперь они хотят вернуть меня обратно. Я должен умереть.
– Я не думаю, что в этом заключается ответ, мистер Келлер, – возразил Хоббс, но голос его прозвучал не слишком уверенно.
Келлер встал и быстро подошел к серванту. Он взял фотографию Кэти и спросил:
– Вы видели это лицо среди тех, других?
Хоббс пристально посмотрел на фотографию, сузившиеся от напряжения глаза говорили о крайней степени сосредоточенности. Наконец он ответил:
– Нет, не думаю, что видел ее. Я обратил внимание на эту фотографию, как только вошел в комнату, но она не вызвала у меня никаких ассоциаций. Мне кажется, ее среди них не было.
– Так вот, если то, что вы рассказали – правда, она должна была быть там. Она тоже погибла в той катастрофе! – теперь Келлер разозлился, вновь усомнившись в правдивости медиума.
Хоббс поднял руку, как бы желая успокоить его.
– Видите ли, мистер Келлер, эти лица – чаще всего размытые, очень редко отчетливые. Но их так много. На этом этапе я просто не могу сказать, была ли она среди них или нет. К тому же, возможно, она, как и некоторые другие, спокойно перешла в иной мир, оставив здесь этих несчастных.
Келлер с тоской посмотрел па фотографию Кэти, затем снова поставил ее на сервант. Его настроение резко переменилось и, обернувшись к медиуму, он сказал с явной неприязнью:
– Это зашло слишком далеко. Я полагаю, сейчас вам лучше уйти.
– Чего вы боитесь? – Вопрос прозвучал прямо и недвусмысленно.
– Что вы имеете в виду?
– Вы что, боитесь, что ответственность за катастрофу лежит в какой‑то степени и на вас? Может быть, из‑за вашей ссоры с капитаном Роганом вы допустили какую‑то ошибку, приведшую к несчастью. Вы боитесь, что это обнаружится?
– Убирайтесь, – сказал Келлер, едва сдерживая ярость.
– Хорошо, я уйду. Но вы, пожалуйста, подумайте вот над чем. Ни вы, ни они не обретете покоя, пока не будет найден ответ. Но я в тревоге, мистер Келлер, и в очень большой тревоге. Видите ли, что‑то еще связано с этими духами, что‑то очень странное. Что‑то зловещее. Я боюсь того, что может случиться, если их не избавить от нынешних страданий.
Затем он записал свой адрес на мятом клочке бумаги, повернулся и вышел. Келлер вдруг почувствовал, что силы покидают его. Он разделся, устало дотащился до кровати, влез под одеяло и мгновенно заснул, погрузившись в окутанный мраком мир шепотов. И вот теперь он усиленно старался вспомнить этот сон, первый за многие дни, но все было напрасно; память отказывалась повиноваться ему.
Потушив сигарету и заправив постель, он прошел в ванную и ополоснул лицо холодной водой. Как был раздетый, не обращая внимания на холод, он отправился на кухню и приготовил себе крепкого черного кофе. Захватив чашку с собой, он прошел в гостиную, и тут взгляд его невольно упал на фотографию Кэти. И только сейчас он сообразил, что стоит совершенно раздетый. В летнее время они, бывало, часто ходили по квартире нагишом, испытывая удовольствие от вида обнаженных тел друг друга в их естественном состоянии; его – крепкого и тренированного и ее – пластичного и стройного, с длинными изящными ногами и маленькой, как у девочки, грудью. Они наслаждались чувством свободы, свободы общения друг с другом, а нагота обоих подчеркивала взаимную близость. Он прошел в спальню и набросил на себя халат.
Сидя за чашкой кофе, Келлер вдруг заметил на полу мятый клочок бумаги с адресом Хоббса, лежащий там, куда его накануне вечером сдуло с края стола порывом ветра, когда медиум, уходя, открыл дверь. Тогда Келлер не потрудился даже поднять его, поскольку не имел ни малейшего желания встречаться с Хоббсом снова. Теперь же, он поднял ее и тщательно разгладил на столе. Адрес был уимблдонский, и Келлер улыбнулся, мысленно представив себе маленького человечка из предместья, общающегося с духами из потустороннего мира. И все же именно заурядная внешность этого человечка придавала его рассказу видимость достоверности. Вот если бы Хоббс надел черный плащ и начал говорить выспренным экзальтированным тоном, вся история выглядела бы стопроцентным абсурдом, но его спокойная, немного застенчивая манера держаться придавала его словам даже какую‑то авторитетность. Казалось, для него не имело значения, верят ему или нет. Он просто излагал факты. Единственное, что в нем было необычно, так это его глаза; Келлеру казалось, что их взгляд проникает до самых глубин его души. Но почему Хоббс выглядел таким озадаченным, когда Келлер открыл ему дверь? И как он узнал о стычке с Роганом?
Келлер все еще не мог вспомнить, когда же именно произошла эта ссора, однако понимая, насколько это важно, он отчаянно напрягал свою память. Но, как это обычно с ним случалось, когда дело касалось событий, связанных с авиакатастрофой, чем больше он старался сосредоточиться, тем упорнее ответ ускользал от него. Конечно, был один человек, который, возможно, мог бы знать ответ на этот вопрос – это Бет Роган. Хотя после всего, что между ними произошло, у него не было ни малейшего желания видеть ее, но он прекрасно понимал, что у него нет выбора. Он должен знать все.
Келлер сидел, потягивая кофе, а перед его мысленным взором отчетливо стоял образ Бет. В свои тридцать шесть лет она была все еще очень красива, зрелость только прибавила ей шарма. Как она воспримет его появление после того, как совсем недавно погиб ее муж? Будет ли она обвинять его так же, как и другие? Или обрадуется за него, что остался жив? С тех пор, как он видел ее в последний раз, прошло много времени, так что предугадать ее реакцию практически невозможно.
Кроме того, было еще нечто, что он должен сделать, и это имело отношение к гипотезе Харри Тьюсона относительно взрыва на борту самолета. Он знал, что Тьюсон часто делает неожиданные предположения о причинах такого рода происшествий и затем подбирает факты в подтверждение своих умозаключений. И в большинстве случаев, если не всегда, он оказывается прав. Если его предположение верно и на этот раз, то зачем кому‑то понадобилось подкладывать эту бомбу? И как, черт возьми, ее удалось пронести на борт? Кроме того, ему надо достать список всех пассажиров, и он знал, кто сможет помочь ему в этом. Он понимал, что мог бы спокойно сидеть и ждать отчета Службы расследований аварий самолетов по делу об этой катастрофе, что, если только возникнет подозрение в том, что здесь дело пахнет диверсией, полиция предпримет все меры для расследования того, кем это было совершено и почему. Но на это уйдут месяцы. А у него было такое чувство, что отпущенное ему время уходит.

Глава 6

Преподобный Э. Н. Биддлстоун был крайне обеспокоен. Сгорбившись, опустив голову и засунув руки под мышки, он устало месил ногами осеннюю грязь, бредя по тропинке, бегущей вдоль края поля. В холодном воздухе раннего утра вырывавшееся из его груди дыхание быстро превращалось в маленькие заиндевелые облачка изморози. Со стороны могло показаться, что он внимательно смотрит себе под ноги, но на самом деле все его мысли были сосредоточены на более важных вещах. Главным предметом его беспокойства была перемена в жизни города, которая произошла со времени того ужасного несчастья.
Казалось, будто на Итон опустилась некая серая пелена; пелена уныния и страдания. Он считал это вполне естественным, после катастрофы такого масштаба, а тот факт, что большинство тел пришлось похоронить неподалеку от города в общей могиле, только способствовал установлению атмосферы всеобщего уныния. Лишь немногие погибшие, личность которых удалось установить, были переданы родственникам или друзьям по их требованию и нашли вечный покой в собственных фамильных могилах. Он был уверен, что со временем эта серая пелена рассеется, как только городу дадут возможность забыть случившееся, и все снова будет хорошо. Но он знал и то, что ему самому никогда не удастся забыть этой кошмарной ночи. Она была наполнена для него ужасами, которых местным жителям, к их счастью, не пришлось испытать. Он и его коллега из близлежащей католической церкви ходили среди изувеченных мертвых тел, исполняя последний скорбный обряд над погибшими, невольно отводя взгляд от искромсанных, лишь отдаленно напоминающих человеческие, останков, не в силах сдержать при сотворении молитв дикую рвоту, вызванную запахом горящих масла и плоти. Да, возможно, со временем увиденное потускнеет, но оно никогда не изгладится из его памяти; за одну ночь он узнал больше о бренности и недолговечности человеческого бытия, чем за все двадцать лет своей службы в качестве приходского священника.
Наконец он добрался до калитки, ведущей в конец длинного узкого сада, вытянувшегося вдоль стены его приходской церкви. Войдя в калитку и повернувшись, чтобы закрыть ее за собой, он посмотрел на простирающееся вдаль поле и лежащие на нем обломки "Боинга". Даже мимолетного взгляда на них было достаточно, чтобы всю его высокую костлявую фигуру передернуло от пережитого кошмара; чем скорее уберут отсюда эти обломки – страшный памятник катастрофы, – тем скорее жители его городка смогут вернуться к нормальной жизни. Они до сих пор служили местом жуткого, отвратительного паломничества, совершаемого толпами экскурсантов, устремлявшихся сюда только для того, чтобы поглазеть на место страшной трагедии и остававшихся совершенно равнодушными к достопримечательностям старинного города. Такое поведение гостей огорчаю жителей Итона, хотя и способствовало оживлению их деловой активности. Он был абсолютно уверен, что большинство жителей хотели бы забыть о происшедшем. Только в самом начале эти события вызывали у них какое‑то нездоровое возбуждение – пожалуй, даже испуг, – их развлекало присутствие в городе многочисленных репортеров и следователей. Однако теперь, когда интерес к катастрофе постепенно угас, преподобный Биддлстоун полагал, что люди снова воспрянут духом и вновь обретут былое спокойствие. Но по какой‑то непонятной причине этого не произошло. Может быть, для этого еще слишком рано. Возможно, это только ему кажется, но то, что случилось прошлой ночью, является еще одним свидетельством того, насколько сильно взвинчены нервы у людей.
Было около десяти часов вечера, и он только что вернулся домой после посещения больной прихожанки, пожилой женщины, переход которой в мир иной был, насколько это возможно, облегчен персоналом Виндзорской больницы, когда до его слуха донесся приглушенный расстоянием крик. Он остановился на широкой мощеной дороге, ведущей к церкви, и прислушался, не будучи уверен, что ему не послышалось. Крик раздался снова и, хотя он доносился откуда‑то издалека, его пронзительный звук ясно слышался в холодном ночном воздухе. Викарий поспешил вдоль по дорожке, прямиком через церковный садик, с установленными в нем традиционными серыми надгробиями в память погибших на войне, мимо высокой, сложенной из серого камня церкви с гримасничающими мордами водосливов, к железной калитке в конце сада, за которой начинались поля. Он ускорил шаги, когда ему показалось, что в этих криках, все еще далеких, он услышал нарастающее отчаяние и страдание. Выбежав в поле, он от неожиданности замер на месте, увидев спешащую ему навстречу темную фигуру. В его лицо ударил луч карманного фонарика, и он с облегчением услышал знакомый голос констебля Уикхэма. Последний, вместе с другим полицейским, нес дежурство у обломков аэробуса, охраняя их от мародерствующих охотников за сувенирами, и тоже встревожился, когда вдруг услышал крики, доносившиеся с противоположной стороны поля.
Полицейский и викарий, довольные встречей друг с другом, теперь уже вдвоем поспешили на поиски источника этих криков. В переулочке на другой стороне длинного поля они обнаружили маленький автомобиль с потушенными фарами, стоявший вплотную к живой изгороди, внутри которого, скорчившись на полу, билась в истерике девушка. Когда они открыли дверь машины, она просто обезумела от страха, и стала изо всех сил вырываться, цепляясь руками за пол. Чтобы успокоить девушку, полицейскому пришлось как следует ее ударить, и, почти потеряв сознание, она рухнула им на руки всем своим дрожащим безвольным телом. Единственное, что они смогли понять из ее бессвязного бормотания, так это то, что кто‑то сбежал, бросив ее здесь одну. Можно было бы предположить, что произошла обычная ссора между влюбленными, если бы не охвативший ее смертельный страх, сделавший бессвязной ее речь и вызвавший дрожь во всем теле. Не теряя времени, они отвезли ее в больницу, которую викарию пришлось посетить второй раз за эту ночь, где девушке дали большую дозу успокоительного.
Вот, собственно, и все, что произошло. Этот случай являлся своеобразной иллюстрацией атмосферы, окутавшей город – состояния подавляемой истерии, которая в любой момент может выплеснуться наружу в виде бурных эмоций. Девушка, несомненно, была захвачена этой атмосферой, и вот результат: малейший испуг – его мог вызвать зверек, прошмыгнувший в кустах, – привел ее в состояние безумия. А теперь вот еще и это тело, найденное сегодня утром.
Он совершал свою обычную утреннюю прогулку вдоль реки, когда увидел на берегу толпу людей, большинство из них в синей полицейской форме, которые, похоже, что‑то вытаскивали из воды. Он подошел к ним, чтобы узнать, не нужна ли его помощь. Ему сказали, что бедняге, кроме молитвы, уже ничего не нужно, и тут он сам увидел лежащее на берегу огромное тело. Покойник не был его прихожанином, но викарий узнал его, поскольку во время своих утренних прогулок нередко видел его, удящим рыбу, сидя в маленькой лодочке, которая из‑за огромного грузного тела казалась еще меньше. Он всегда приветливо махал рукой и желал доброго утра и, если лодка была недалеко от берега, они перебрасывались парой слов. Фамилия мужчины была Бамптон, или что‑то в этом роде, и у него был маленький магазинчик в Виндзоре. Большой человек, но, насколько мог судить преподобный Биддлстоун, с доброй душой.
Очевидно, с проходящего судна заметили пустую лодочку, дрейфующую по течению, и стали высматривать хозяина. И вскоре увидели торчащую из воды руку, все еще цеплявшуюся за прибрежные камыши. Полиция посчитала, что мужчина либо потерял равновесие и упал в воду, а затем утонул, либо у него случился сердечный приступ (багровый цвет лица и посиневшие губы, казалось, подтверждали эту гипотезу), и он уже потом упал в реку. Вскрытие покажет, что это было.
Викарий прочел краткую молитву над утопленником, затем, опечаленный, возвратился в свою церковь. Он был очень встревожен последними событиями. Была ли связь между этими двумя случаями или не было? Сначала девушка, напуганная до умопомрачения, а теперь и мужчина, умерший, возможно, от сердечного приступа. Что послужило причиной приступа? Был ли это результат физического переутомления – или, может, испуга? А может быть, это только его фантазии?
Тихо вздохнув, он пошел прочь от этого ужасного поля и по дорожке направился к центральному входу в церковь. Конечно, он мог бы пройти и через боковую дверь, но по утрам ему нравилось входить в церковь с парадного входа, чтобы ощутить в полной мере все ее великолепие и то чувство смиренного уединения, которое исходит от нее. Уже сам путь к алтарю, необходимость преодолеть значительное расстояние, чтобы приблизиться к этому священному месту, определенным образом настраивал его, давал время очистить свои мысли и чувства перед общением со Всевышним.
Он рылся в карманах брюк в поисках ключа, отпирающего тяжелые деревянные ворота церкви, когда его внимание вдруг привлек какой‑то звук. Было похоже, будто кто‑то колотит в дверь изнутри. Вздрогнув от неожиданности, преподобный Биддлстоун отступил на шаг и озадаченно посмотрел на входную дверь. Для миссис Сквайерс было еще слишком рано; эта женщина убирала в церкви и следила за тем, чтобы там всегда были свежие цветы, к тому же она не могла попасть внутрь без его ключа. Он приготовился вставить ключ в замочную скважину и снова шагнул вперед, охваченный любопытством и одновременно слегка встревоженный. Не мог же он прозевать одного из этих мальчишек из колледжа, решившегося провести ночь запертым в церкви в одиночку ради шутки или на спор с одним из своих школьных приятелей. Они уже не раз вытворяли разные шалости как в самой церкви, так и вокруг нее. Ну, уж на этот раз он им покажет. Больше он не будет, как обычно, отпускать их на все четыре стороны, слегка пожурив, а добьется, чтоб их примерно наказали.
Не успел он повернуть ключ, как два сильнейших удара сотрясли дверь и чуть не сорвали ее с петель. Безмерно удивившись, викарий снова отступил, пораженный силой ударов.
– Кто там? – громко крикнул он, затем прижавшись лицом к щели между створками двери, снова повторил свой вопрос. – Ну же, кто там? Если это опять вы, проказники из колледжа, лучше признавайтесь сразу.
Но он знал, что вряд ли у кого из мальчишек наберется столько сил, чтобы так сотрясать дверь. Он неуверенно потянулся к торчащему ключу; наступившая тишина начинала так же действовать ему на нервы, как и эти громкие удары.
И тут в дверь забарабанили снова, но на этот раз это были не одиночные удары, а непрерывный грохот, который звучал все громче и громче, наполняя собой его голову, так что викарий был вынужден зажать уши руками. Дверь задрожала, казалось, дерево начало прогибаться, поддаваясь силе ударов. Было такое впечатление, что она вот‑вот треснет и разлетится на куски. Гул стоял такой, будто его били по голове. Викарий, пошатываясь, отошел от двери, взглянул на церковь и ему показалось, что даже эти уродливые серые морды на водостоках смеются над ним. Охваченный ужасом, он снова посмотрел на дверь; она была почти готова в любой момент рухнуть, и он не понимал, как этот старый замок еще до сих пор держится. Грохот усилился, казалось, он достиг предела.
Биддлстоун не выдержал и закричал срывающимся голосом:
– Прекратите! Во имя всего святого – прекратите!
Он не был уверен еще и тогда, а позже его уверенность еще поубавилась, но именно в тот момент ему показалось, что он услышал смех. Нет, это был даже не смех, а смешок, тихий, но странным образом ясно различимый в царящем вокруг шуме. Он уже было решил убежать с церковного двора, не в силах больше выносить этот ужас, но внезапно удары прекратились. Наступившая тишина была столь же ошеломительна, как и предшествовавший ей грохот. Дверь больше не содрогалась и выглядела такой же прочной, как всегда, на ней не осталось никаких следов от тех диких ударов, которые она вынесла. На какое‑то мгновение ему даже показалось, что ничего и не было, такой мирной была наступившая тишина. Он устало приблизился к двери и приложил к ней ухо, готовый отскочить назад при малейшем шорохе. Может, ему снова померещилось, или он действительно услышал шепот?
Преподобный Биддлстоун не отличался особой храбростью, но был человеком рассудительным. Он не мог пойти в полицию и заявить, что кто‑то пытается вырваться из его церкви. Они бы только улыбнулись и поинтересовались, а почему бы, собственно, ему его не выпустить? А этот стук – он был сильный и громкий, но какой‑то приглушенный, как будто колотили тупым предметом. И, наконец, никому не под силу сотрясать эту крепкую дубовую дверь. Будучи человеком здравомыслящим и уравновешенным, он понимал, что найти объяснение всему случившемуся весьма затруднительно, и если он не смог объяснить этого самому себе, то как же он сможет объяснить это полиции. Но кто бы или что бы ни находилось там, оно было в Божьем Храме, вверенном ему как духовному лицу. И он решительно повернул ключ.
Викарий выждал несколько секунд, прежде чем толкнуть дверь. Прямо перед ним была маленькая прихожая, отделявшаяся от собственно церкви двумя отдельными дверями. Она была пуста.
Широко распахнув обе створки так, чтобы внутрь попало как можно больше света, викарий осторожно вошел внутрь. Несколько минут он прислушивался, прежде чем двинуться дальше по направлению к небольшим дверям, ведущим непосредственно в церковь. Он толкнул дверь и заглянул внутрь.
Яркий солнечный свет, проходя через стекла высокого витражного окна, падал вниз разноцветными столбами, видимыми благодаря кружившимся в них маленькими частичками пыли, в остальных же частях церковного помещения царил густой полумрак. Как только викарий вошел, небольшая дверь за ним захлопнулась, создав тем самым еще одно затемненное пространство позади него. Он внимательно огляделся вокруг, медленно переводя взгляд от стены к стене, но, казалось, все было в порядке, и направился к алтарю. Его шаги эхом отдавались в огромном холодном помещении. Не успел он пройти и нескольких метров, как заметил впереди, в ближайшем к алтарю ряду в передней части церкви, темную коленопреклоненную фигуру. Ее было плохо видно, потому что как раз между ним и этой фигурой падал яркий луч света, делая ее очертания едва различимыми сквозь танцующие в луче пылинки. Похоже, что она была закутана в плащ или длинное пальто, но на таком расстоянии трудно было что‑нибудь сказать с полной уверенностью. Не говоря ни слова, викарий двинулся к этой фигуре, предполагая, что она обернется на звук его шагов. Однако фигура оставалась неподвижной. Он подошел ближе, но по другую сторону яркого луча света все по‑прежнему оставалось расплывчатым, и теперь он вовсе не был уверен в том, что там вообще был кто‑нибудь. Казалось, что вокруг было слишком темно. Он пересек полосу света, падавшего из высоких окон, и ослепленный его яркостью, заморгал, привыкая к внезапному полумраку. Все еще плохо видя после резкой смены света и тени, он остановился как раз позади коленопреклоненной фигуры, и протянул вперед руку, намереваясь коснуться ее плеча. В то же самое время голова фигуры начала медленно поворачиваться в его сторону.
Викарий вдруг почувствовал, что в церкви ужасно холодно, гораздо холоднее, чем обычно бывает по утрам; холод пробирал до костей, казалось, глаза замерзают в глазницах. И в тот же момент, когда голова полностью повернулась в его сторону, он услышал низкий раскатистый звук, отдаленно напоминающий хохот, и на него уставились черные обугленные глазницы.
К счастью, в этот момент все чувства покинули бедного викария и он, потеряв сознание, тихо осел на твердый каменный пол.

Глава 7

Келлер свернул в пустынный проулок, и покрышки громко зашуршали по гравию, словно возвещая о его прибытии. В машине у него уже лежал полный список пассажиров рокового рейса, полученный от молодого сотрудника пассажирской службы, дежурившего той ночью. Сначала парень отказывался дать ему этот список, но Келлер проявил настойчивость, заметив, между прочим, что легко мог бы составить его сам, порывшись в газетах. Парень, наконец, сдался и даже выложил кое‑какую дополнительную информацию о пассажирах, на что, собственно, Келлер и рассчитывал. Он собирался попозже, когда будет время, тщательно изучить список, хотя и не представлял себе, что это может ему дать. Но с чего‑то все равно надо было начинать.
Ближайшей же задачей Келлера было встретиться с Бет Роган, женой погибшего командира, и эта перспектива его не вдохновляла: придется ворошить прошлое и бередить старые раны.
Дом Роганов находился в Шеппертоне, неподалеку от озера, облюбованного яхтсменами, в число которых входил и капитан Роган, обожавший, как было известно Келлеру, этот вид досуга. Дом был не большой, но и не маленький, и его отличала какая‑то естественная неброская элегантность. Не успел Келлер заглушить мотор Стэга, как входная дверь открылась и на пороге появилась Бет.
Последний раз они виделись во время общих похорон всех погибших в авиакатастрофе; тогда она была бледна и казалась надломленной. Во время долгой панихиды он несколько раз ловил на себе ее взгляд, хотя лицо ее оставалось бесстрастным; сам он был еще слишком подавлен происшедшими событиями, чтобы как‑то проявить свои чувства к ней. Сейчас Бет выглядела красивой и жизнерадостной, как и прежде, а белая блузка и такого же цвета брюки ей были к лицу значительно больше, нежели черное траурное одеяние, в котором он видел ее в прошлый раз. Длинные каштановые волосы были сколоты на одну сторону, что придавало ей вид совсем юной девушки, почти школьницы. Она слегка подняла в приветствии руку, в другой же руке он заметил у нее бокал с каким‑то темным напитком.
Он выбрался из машины.
– Привет, Бет.
– Привет, Дэйв.
Несколько мгновений они стояли молча, разглядывая друг друга. Теперь, находясь от нее лишь в нескольких шагах, он увидел появившуюся вокруг ее глаз тонкую паутинку морщинок и небольшие складки на шее, которых не было прежде. Но она все еще была красива. Темно‑карие, казалось, бездонные глаза, неотрывно и напряженно смотрели па него.
– Почему ты до сих пор не появлялся? – спросила она.
– Извини, Бет, я думал, что так будет лучше, – ответил он.
В ее глазах, подобно отблеску света в глубине темного колодца, мелькнул гнев. Она повернулась и вошла в дом. Он последовал за ней в гостиную и остановился у домашнего бара.
– Хочешь выпить, Дэйв? – спросила она, снова наполняя свой стакан шерри.
– Пока нет, Бет. Если только кофе.
Она тут же скрылась на кухне, дав ему возможность поудобнее устроиться на пестреньком диване и осмотреться. Последний раз, когда он был в этой комнате, здесь было полно народу, отовсюду неслись обрывки оживленного разговора, в воздухе висела сизая пелена табачного дыма. Вот также тогда он сидел на этом же самом диване, пьяный и одинокий, плохо соображая, что к чему. Он вспомнил, как Бет весьма недвусмысленно улыбаясь, смотрела на него сквозь толпу, и эта улыбка, предназначенная только ему, предполагала, что он волен истолковать ее по своему усмотрению. И вот сейчас он снова здесь, и она идет к нему, протягивая кофе, а на лице почти та же улыбка.
Поблагодарив, он взял кофе и поставил чашку на пол, рядом с собой. Она опустилась в кресло напротив и сидела там, не спуская с него глаз, беспрестанно поглаживая пальцем тонкую ножку бокала с шерри, ожидая, когда он заговорит.
– Ну, как ты, Бет? – наконец спросил он.
– У меня все в порядке, – глаза ее сразу стали серьезными.
– Да, это был жестокий удар...
– А ты знаешь, что мы собирались развестись? – резко оборвала его Бет.
Он удивленно взглянул на нее.
– Ну, я чувствовал, что у вас какие‑то проблемы, но...
Резкий саркастический смех снова прервал его.
– Проблемы! Да знаешь ли ты, что ты сам был одной из этих проблем?
– Бет, но это же было много месяцев назад. И это ровно ничего не значит.
– Точнее говоря, пять месяцев назад. К тому же, Питер вовсе так не считал.
– А как он об этом узнал?
– Разумеется, от меня.
– Но почему? Зачем ты сказала ему? – В его голосе появилось раздражение. – Это же была случайность. Я был одним... – он запнулся и отвел глаза.
– Одним из немногих, ты это имел в виду, Дэйв?
Он промолчал.
– Да, ты был одним из... немногих...
Она со злостью отпила из бокала глоток шерри. Напряжение еще несколько мгновений держало ее, затем гнев ее, казалось, утих и плечи поникли. Бет сидела, уставившись в пол где‑то посередине между ними. Когда она заговорила снова, ее голос был каким‑то безжизненным.
– За несколько дней до того рейса я дала ему список своих любовников.
– О, господи, но зачем, Бет?
Она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. Теперь в ее голосе звучала горечь.
– Чтобы отыграться на нем. Наш брак уже давно дал трещину. Ты же знаешь меня, Дэйв. Я не из тех женщин, что сидят и безропотно дожидаются, когда их муженек вдоволь налетается.
Она встала и подошла к окну, руки сложены на груди, тонкие пальцы по‑прежнему сжимают ножку бокала. Не поворачивая головы и глядя на простирающийся за окном газон, Бет продолжала:
– Про меня знали все, кроме него. Я думаю, ты тоже все понял при первой же нашей встрече.
Именно так все и было. Он хорошо помнил тот день, два года назад, когда впервые увидел ее: холодный оценивающий взгляд, как бы поддразнивающая улыбка, ладонь, задержавшаяся в его руке чуть дольше, чем требовалось. Уже в саму процедуру их представления она сумела вложить какой‑то вызов. Сотрудники авиакомпании слышали кое‑какие намеки в ее адрес от коллег, знавших Рогана и его жену, так, отдельные ехидные замечания, но вообще‑то Келлер и его сослуживцы избегали разговоров о женах других пилотов – те, кто был женат, понимали, что они сами не очень‑то застрахованы от такой же беды из‑за постоянных отлучек из дома. К тому же Роган пользовался огромным уважением среди коллег, а молодые пилоты его просто боготворили. Из‑за своего жестокого, прямолинейного характера он не снискал особой популярности в компании, но был известен как человек, на которого можно положиться в трудную минуту. Он побывал в двух авариях, которые могли бы закончиться весьма трагично, если бы не его профессиональный опыт и стальные нервы. В первый раз, восемь лет назад, заклинило шасси его "Вайкаунта", и Рогану удалось совершить идеальную посадку "на брюхо". И при этом не пострадало ни единого человека. Во второй раз, год спустя, из‑за отказа переключателя подачи топлива от баков два двигателя его "Аргонавта" заглохли один за другим с интервалом в двадцать секунд, и снова ему удалось благополучно посадить самолет на двух оставшихся двигателях.
Являясь пилотом‑наставником в авиакомпании "Консул", Роган проявил себя блестящим и требовательным инструктором, и многое из своего опыта и знаний ему удалось передать Келлеру. Их взаимоотношения были более близкими, нежели между учеником и наставником: капитан Роган признавал в Келлере наличие природных способностей и того врожденного чувства полета, которое невозможно выработать в курсанте даже годами практики. Этим талантом не обладали и многие опытные командиры самолетов, и они старались компенсировать его отсутствие высоким техническим мастерством. Келлер же в свои тридцать работал в должности второго пилота последний год: Роган уже рекомендовал его на должность командира самолета, и тому удалось успешно пройти все тесты на пути к новой должности. Командир, по существу, видел в нем самого себя – только молодого и, может быть, более одаренного, чем он сам, и потому принимал особое участие в карьере своего второго пилота. Зачастую он бывал к нему более требователен, чем к его сверстникам, требуя, чтобы он выкладывался до конца, и иногда Келлеру приходилось действовать на пределе своих возможностей, но при этом Роган всегда был готов "притормозить", не доводя ситуацию до критической. К счастью, Келлер понимал это, и хотя временами казалось, что между ними устанавливались довольно враждебные отношения, оба они испытывали друг к другу взаимное уважение и симпатию.
До того момента, пока Бет не рассказала командиру об их предательстве.
Как‑то раз Роганы решили устроить одну из своих вечеринок – командир никогда не был особо светским человеком, – но компания предложила ему заменить заболевшего коллегу и вылететь рейсом в Вашингтон, аэропорт Даллеса. Роган почувствовал в душе даже какое‑то облегчение – он терпеть не мог многолюдных сборищ, тем более в" собственном доме – и принял предложение, к большому неудовольствию Бет. Кэти тоже получила назначение на этот рейс, из‑за чего Келлеру пришлось пойти на вечеринку одному. Причиной того, что он оказался в одной постели с Бет, явилось стечение целого ряда обстоятельств: ожесточенный спор с Роганом накануне вечеринки по какому‑то техническому вопросу, связанному с аэродинамикой (позже оказалось, что Роган был прав), обида на Кэти за то, что оставила его одного в этот вечер, и употребление чрезмерного количества алкоголя, обычно ему не свойственное. Ну, и конечно, намерение Бет Роган совратить его.
Она обхаживала его весь вечер, сначала осторожно, а затем, по мере того, как вечеринка шла своим чередом, все смелее, все более настойчиво. Довольно долго Келлеру удавалось удерживать ее на расстоянии, но по мере того, как количество выпитого им увеличивалось, его желание сопротивляться все более ослабевало. Возможно, он пил умышленно для того, чтобы обеспечить себе оправдание за потерю самоконтроля, за свое безответственное поведение; возможно, это взбунтовалась его прежняя натура, которую он так долго по собственной воле держал в узде. А может, это была просто обыкновенная похоть.
Какие бы оправдания себе он ни придумывал после того, что случилось, вред был причинен, и он знал, что, в конечном итоге, за это придется расплачиваться. Единственное, что он хотел бы знать – как высока будет эта плата.
Келлер вспомнил, что в какой‑то момент вечеринки он почувствовал себя нетвердо на ногах. Он поднялся наверх в ванную комнату, толком не зная, то ли ему дурно, то ли он собирается помочиться. Ополоснув лицо холодной водой, открыл дверь и нос к носу столкнулся с Бет, которая поджидала его снаружи. Она проводила его в одну из свободных спален и велела спать, пока не протрезвеет. Затем вышла, тихо прикрыв за собою дверь, а он погрузился в полупьяную дрему, сквозь которую как бы издалека до него доносился шум продолжавшейся внизу вечеринки. Когда он проснулся, в комнате было совершенно темно и снизу не доносилось уже никаких звуков. Он был разут и укрыт покрывалом. Вдруг он ощутил прикосновение к своему телу чьих‑то прохладных рук. Вздрогнув, он повернулся, и рука его натолкнулась на лежащее рядом с ним гладкое обнаженное тело. Он тотчас же понял, кто это. Бет придвинулась к нему ближе, просунув свою ногу между его ногами и крепко прижавшись бедрами к его телу. Он даже не пытался сопротивляться – какой нормальный мужчина на его месте стал бы это делать? И он овладел ею с какой‑то ожесточенной страстью, что, однако, вовсе не насытило и не успокоило ее, а наоборот, вызвало у нее ответную вспышку вожделения, которая не только сравнялась по силе с его собственной, но и превзошла ее.
Потом, полностью обессиленный, он заснул глубоким сном и проснувшись на следующее утро, обнаружил, что лежит совершенно раздетый под одеялом рядом с Бет, уютно приткнувшейся к его плечу. Для него это явилось моментом истины: вот он, лежит в постели рядом с женщиной, абсолютно трезвый и удовлетворенный. Ему нет никаких оправданий. Он мог бы тихо, не побеспокоив ее, встать и уйти, постаравшись сделать вид, что ничего, собственно, не произошло. Однако, вместо этого, он осторожно стал будить ее легкими поцелуями и нежными прикосновениями языка, и они снова занялись любовью, на этот раз неторопливо и обстоятельно, она, наслаждаясь его молодым сильным телом, а он – высоко ценя ее несомненный опыт.
И именно после этого второго раза ему открылась вся глубина совершенного им предательства по отношению к девушке, которую он любил, и по отношению к человеку, которым восхищался. Он оделся и заявил Бет, что больше это никогда не повторится. Он сказал так не для того, чтобы причинить ей боль, это было не в его характере. В ответ она только горько и слегка презрительно улыбнулась. Не проронив ни единого слова, она сидела в кровати, даже не делая попыток прикрыть свою наготу, и смотрела, как он одевается. Такой она и запомнилась ему: красивое тело и циничная улыбка на лице. И сейчас, когда он смотрел на нее, он видел ее такой, какой она осталась в его памяти после последней встречи. Та же улыбка, только лицо выглядело немного старше.
– Мог бы заглянуть ко мне и пораньше, Дэйв, – сказала она. – Если не до катастрофы, то уж во всяком случае после нее.
Он виновато посмотрел на нее.
– Извини, Бет. Мне в самом деле очень жаль. Но все так сразу свалилось на меня. Шок, внимание общественности. Я был в каком‑то оцепенении и только сейчас начал понемногу приходить в себя.
Она снова подошла к бару, но на этот раз налила себе скотч.
– Ну, что, может теперь присоединишься?
Он покачал головой.
– Нет, – поднял с полу чашку и отхлебнул немного кофе. – Бет, я пытаюсь выяснить, что же явилось причиной катастрофы.
Она резко повернулась к нему.
– Но это дело специальной комиссии. С какой стати ты этим занимаешься?
– Я... я даже не знаю. Просто чувствую себя в какой‑то степени виноватым. Не знаю почему, но мне кажется, что катастрофа, может быть, как‑то связана со мной.
– Но это смешно. Ты‑то в чем виноват?
– Незадолго до того рейса у нас с Питером была стычка. Из‑за тебя. Не помню точно, когда мы сцепились, но, если, по твоим словам, ты рассказала Питеру о нас за несколько дней до катастрофы, то значит, это произошло в один из тех дней.
– При чем здесь это?
– Лицо командира до сих пор стоит у меня перед глазами. Мы – в кабине летящего самолета, а Питер, повернувшись ко мне, что‑то кричит. Понимаешь, в чем дело? Если наша ссора возобновилась во время взлета, а это самый ответственный момент полета, и мы допустили какую‑то небрежность или неправильно оценили обстановку, то вся вина за гибель этих людей ложится персонально на твоего мужа и на меня.
Ее глаза слегка потемнели, она подошла и села рядом.
– Дэйв, я знаю тебя и знаю мужа, по крайней мере, с одной стороны. Оба вы – слишком большие профессионалы для того, чтобы позволить эмоциям помешать работе. Питер никогда бы не позволил чувствам взять верх над разумом. Для этого он был слишком опытен.
– Но ты не видела его накануне полета, когда мы с ним схлестнулись. Я тоже никогда не видел его вышедшим из себя, но в тот вечер он был, как сумасшедший.
– Это моя вина – я слишком была жестока с ним. Ты знаешь, он даже ударил меня. Не тогда, когда я рассказала ему обо всех других, а когда рассказала о тебе. Он был слишком горд, и ты был частью его гордости.
Келлер поставил чашечку на блюдце и отодвинул от себя. Он повернулся к Бет, в его глазах не было злости, а только недоумение.
– Но почему ты сделала это, Бет?
– Чтобы причинить ему боль, чтобы пробиться через эту его твердую и холодную броню. Чтобы заставить его хоть что‑то почувствовать, хотя бы ненависть.
Да, Келлер помнил это выражение ненависти в глазах командира. Яростной, вспепоглащающей ненависти. И дело было не только в уязвленной гордости: дело было в том, что его предал человек, которого он выпестовал, которого обучил всему, что знал сам. Человек, которого он считал продолжением самого себя. Это воспоминание извлекло из глубин памяти еще одну подробность их ссоры.
Келлер вспомнил жестокие слова, в бессильной злобе брошенные вслед ему Роганом, когда он выходил из пустого ангара.
– А Кэти знает об этом, Келлер? Она знает? Теперь‑то она уж точно узнает, ты, скотина! И узнает от меня!
Вот тут‑то его захлестнула ненависть к командиру, к человеку, которому он поклонялся, которому он старался во всем подражать, которым он хотел стать сам. К человеку, только что потерявшему свое достоинство. К человеку, лежащему распростертым на бетонном полу и выкрикивающему оскорбления. К богу, который стал простым смертным.
Насколько долго эта взаимная ненависть владела ими? Мог ли этот холодный профессиональный разум дать трещину под воздействием эмоционального стресса? Мог ли его собственный более молодой и менее опытный разум поддаться безудержной ярости? Общая картина уже начала вырисовываться в его мозгу. Но была ли она верной?
– Дэйв, с тобой все в порядке? Ты как‑то странно выглядишь. – Голос Бет заставил его вернуться к действительности.
Он глубоко вздохнул.
– Пожалуй, теперь немного скотча не повредит, – сказал он.
Она налила ему большую порцию и, присев рядом, протянула стакан. Он отпил большой глоток, затем подождал, пока обжигающая струя не достигнет желудка, и только после этого заговорил снова.
– Бет, а что было накануне того рейса? Он говорил тебе что‑нибудь перед тем, как выйти из дома в тот вечер?
Голос ее звучал спокойно и бесстрастно:
– Он сказал, что больше никогда не вернется.
Келлер оцепенел, его рука, державшая стакан, слегка задрожала.
– Что он имел в виду?
Теперь она прямо смотрела на него:
– Нет, не то, что ты думаешь. Я уверена, он не... – Голос ее сорвался. – Нет, – снова повторила она, – он был, безусловно, взволнован, но не настолько. Перед этим мы говорили о разводе и, похоже, он с этим смирился. Конечно, то, что я сказала ему о тебе, вывело его из себя, но я совершенно уверена, что когда он говорил, что никогда больше не вернется, он имел в виду, что не вернется ко мне. Он же не спятил, Дэйв!
Келлер покачал головой. Хотя он и согласился с ней, но все же... Летчики находятся в постоянном напряжении, и он знает много прекрасных людей, которые в конце концов не выдерживали этого напряжения. Вот почему все пилоты ежегодно, а те, кому больше сорока – дважды в год, проходят тщательную проверку физического и психического состояния.
Теперь страшное предчувствие охватило Келлера с еще большей силой. Все как будто указывало в одном направлении, и бремя ответственности, лежавшее на нем, казалось, стало давить на плечи еще сильнее. Если бы только удалось прорваться сквозь этот барьер, обволакивающий его разум, пропускающий только крохотные фрагментные видения, лишь мучащие его своей иллюзорностью. Ему мог бы помочь, как ему сказали, курс психотерапии, но для этого нужно время. В любом случае, психотерапевты не способны вылечить его разум, они лишь могут помочь ему вылечиться.
Ему необходимо узнать больше об авиакатастрофе. Возможно, комиссия уже выявила какие‑нибудь подробности технического или человеческого свойства, какие‑нибудь детали, которые могли бы заставить его память включиться. Может, Харри Тьюсон добыл новые доказательства в пользу своей гипотезы. Любые факты, неважно, снимают ли они с него вину за катастрофу или еще больше увеличивают ее, все же лучше, чем эта потеря памяти, поразившая его разум. Он снова почувствовал в себе надежду деятельности. Ему необходимо вернуться в Итон.
Он отставил стакан с недопитым скотчем и встал.
– Мне пора ехать, Бет.
Она вздрогнула, и в ее бездонных глазах отразилось явное разочарование.
– Побудь еще, Дэйв. Мне нужно, чтобы кто‑то был со мной. – Она снова взяла его руку и крепко сжала ее, – просто поговорить, Дэйв, ничего другого. Ну, пожалуйста.
Он высвободил ее руку и как можно мягче сказал:
– Сейчас не могу, Бет. Может, как‑нибудь в другой раз, но сейчас мне нужно ехать.
– Ты еще приедешь? Ты обещаешь, Дэйв?
– Да. Может быть, – подумал он. Скорее всего, нет.
Он оставил ее сидящей в гостиной, и в мозгу его запечатлелся этот новый образ Бет: белая блузка, руки, сжимающие бокал, и лицо, на котором вдруг явственно стали заметны следы возраста. И странно, все та же горькая и скорбная улыбка.
Машина рванулась вперед, выбросив из‑под колес сноп гравия, забарабанившего по стене дома. Келлер осторожно вырулил на дорогу, и по мере того, как машина двигалась в сторону Виндзора и Итона, он ощутил вновь нарастающее в нем напряжение.

Глава 8

Эмили Плэтт медленно убивала своего мужа ядом. Она намеренно не спешила – не потому, что хотела отвести от себя подозрения, когда он, наконец, умрет, а чтобы насколько можно дольше продлить его мучения.
В течение последних трех недель дозы грамоксона, которые она подмешивала ему, были минимальными: она хотела, чтобы состояние его здоровья ухудшались постепенно и без резких скачков, и тем не менее была удивлена, насколько быстро он слег в постель. Действие яда, содержащегося в гербициде, оказалось более сильным, чем она предполагала, и первая же доза, которую она добавила в его утренний кофе, напугала ее остротой вызванного приступа. Дав ему пару дней передохнуть, чтобы немного восстановить силы, Эмили резко уменьшила дозу, стремясь сделать болезненные проявления менее явственными, но более растянутыми во времени. Разумеется, при первом же острейшем приступе ей пришлось вызвать врача, но тот оказался человеком начисто лишенным воображения и не смог сказать ничего вразумительного о характере заболевания. Он сказал Эмили, что если в течение последующих дней мужу станет хуже, его необходимо будет госпитализировать, чтобы установить диагноз и назначить соответствующее лечение. Но поскольку Эмили уменьшила дозу яда, и состояние мужа, казалось, даже несколько улучшилось, врач уже не видел причин для дальнейшего беспокойства. Он лишь порекомендовал немедленно связаться с ним, если муж не поправится полностью через несколько дней. Естественно, Эмили и не подумала связываться с ним, а ее несчастный муж был настолько слаб, что не мог сделать это самостоятельно.
Она вызовет врача снова только тогда, когда будет совершенно уверена, что у мужа не осталось никаких шансов выжить. Она скажет, что ее муж в течение последних недель чувствовал себя хорошо, хотя и выглядел несколько более утомленным, чем обычно, и что все произошло совершенно неожиданно. Она не станет возражать против его госпитализации, и даже если им удастся установить причину болезни, они все равно ничего не смогут сделать, поскольку от этого яда нет противоядия. Она не была уверена, будет ли ему делаться вскрытие после смерти, но это ее мало заботило. Все, что она хотела – это чтоб он умер. И при том мучительно.
Сирил Плэтт моложе своей жены – ему тридцать шесть, а ей сорок три – но когда они поженились пять лет тому назад, они оба согласились, что разница в возрасте никак не может повлиять на их отношения. На деле так оно и было. Что же повлияло на их отношения, так это различие в понимании отдельных сторон супружеской жизни.
Она впервые увидела Сирила, когда тот стоял, рассматривая маленькую изящную статуэтку, выставленную в витрине ее антикварного магазинчика на итонской Хай Стрит. Она как раз занималась просмотром пачки доставлявшихся ей еженедельно местных газет и выписывала из них сведения о предстоящих на неделе ярмарках, распродажах и различных деревенских празднествах. Она знала, впрочем так же, как и другие антиквары, что на таких мероприятиях чаще всего обнаруживаются наиболее редкие и ценные вещи, поэтому значительную часть своего времени проводила в поездках по округе, посещая эти самые мероприятия. Конкуренция в их деле, особенно с тех пор, как антиквариат вошел в моду, обострился до крайности, тем более в Итоне, где полным полно таких, как у нее, антикварных магазинчиков. После того, как умер ее отец, оставив на нее начатое им дело, у нее практически не хватало времени ни на что, кроме работы. Время от времени она отрывала взгляд от газет, чтобы посмотреть, здесь ли еще молодой человек, надеясь, что он все‑таки зайдет, при этом ее интерес был вызван отнюдь не деловыми соображениями. Очень часто люди останавливались перед витриной, любовно рассматривали выставленные там предметы, а затем преспокойно брели к соседнему магазину, не потрудившись даже заглянуть внутрь. Даже если кто‑то и заходил, это вовсе не означало, что он собирается что‑то приобрести – в антикварные магазины, так же как и в книжные, люди чаще приходят просто поглазеть, нежели купить что‑нибудь. В молодости это приводило ее в бешенство: люди заходят в магазин, торчат здесь бог знает сколько времени, с интересом, даже благоговением перебирают все эти сокровища, задают вопросы, а затем как ни в чем не бывало уходят с таким видом, будто им просто некуда девать время. Но отец всегда учил ее не давить на возможного покупателя, даже не делать попытки как‑то уговорить его, и ни при каких обстоятельствах не торговаться. Пусть этим занимаются уличные торговцы, а люди их профессии не должны до этого опускаться.
Ее отец, каким она его помнила, всегда внушал ей уважение, смешанное со страхом. Даже сейчас она не была уверена, любила ли она его когда‑нибудь по‑настоящему. Две ее старших сестры из‑за его требовательности и строгости, переходящих в тиранию, рано покинули дом. Он был глубоко религиозным человеком и правил домом железной рукой, и его железная хватка не ослабевала ни на минуту, даже когда умерла их мать. К тому же он был человеком Викторианской эпохи, ему были близки и ее моральный кодекс, и неприятие всего выходящего за рамки нормы, и преклонение перед силой характера, и признание доминирующей роли мужчины в доме. Именно это и вызвало бегство сестер, одной в Шотландию, а другой куда‑то за границу (с тех пор у нее не было с ними никаких контактов), и только она находила какое‑то удовольствие в подчинении отцовской воле. Ей было необходимо, чтобы над ней властвовали, так же, как ему было нужно властвовать над кем‑нибудь, и в этом смысле они замечательно удовлетворяли потребности друг друга. Смерть отца оставила ее одинокой и испуганной, но при этом она почувствовала какое‑то странное облегчение.
Может быть, после стольких лет добровольного подчинения она воспринимала его смерть как знак искупления своей вины. Какой вины, она не знала, но ее отец беспрестанно повторял, что каждый человек рождается грешным и нуждается в искуплении, и именно от этого зависит, как сложится вся его дальнейшая жизнь. Истинные христиане оплачивают свои долги в течение жизни, другие – только после смерти. Ей же казалось, что она оплатила большую часть своих долгов в течение его жизни. И теперь, когда его не стало, и ее жизнь освободилась от всеподавляющей мужской власти, в пей пробудилась острая потребность в деликатном отношении со стороны какого‑либо человека вроде Сирила.
Услышав звон маленького колокольчика, подвешенного над дверью, Эмили резко подняла голову и увидела, как он входит в магазин. Она вежливо улыбнулась ему, он так же вежливо улыбнулся ей в ответ. Затем она снова склонилась над своими газетами, но ее мысли были уже полностью поглощены оценкой представшего перед ней молодого человека. На вид ему было около тридцати или немного за тридцать. Высокий, но несколько худощав. Не слишком красив, но на вил довольно симпатичный. Одежда висела на нем, будто была на размер больше, но, похоже, он чувствовал себя в ней довольно удобно. Руки его были глубоко засунуты в карманы пиджака. Интересно, женат ли он? (Впрочем, ей‑то какое дело?) Ее жизненного опыта явно не хватало, чтобы ответить на этот вопрос.
На разложенные перед ней газеты упала тень, и, услышав легкое покашливание, она подняла голову: он стоял глядя на нее сверху вниз со смущенной улыбкой. Он спросил, есть ли у нее парная статуэтка к той, что выставлена в витрине. Смешавшись, она ответила, что впервые слышит о том, что эта статуэтка из комплекта, и спросила, не может ли он рассказать ей об этом подробнее. Он начал рассказывать, и вскоре они уже оживленно болтали о предметах антиквариата и об источниках их приобретения.
Их знакомство, а поначалу это было просто знакомством на основе общности интересов, незаметно переросло во взаимное влечение; она находила в нем ту нежность, которая полностью отсутствовала у ее отца, он же обнаружил в ней ту внутреннюю твердость характера, которой так недоставало ему. Через три месяца они поженились, и первые три года их совместной жизни были наполнены тихим счастьем, не нарушаемым никакими крайними проявлениями радости или горести.
Физическую близость Эмили пришлось испытать впервые, и, к ее разочарованию, она не вызвала у нее положительных эмоций. Она кое‑как терпела ее, но редко получала от нее удовольствие, потому что сам интимный акт воспринимала как некое нарушение заповедей отца. Более того, как предательство по отношению к отцу.
К сожалению, страсть ее, так и не разгоревшись, тихо угасала, в то время, как аппетиты Сирила росли, как будто пассивность жены еще больше распаляла его. Будучи абсолютным дилетантом в вопросах секса, она, тем не менее, догадывалась, что запросы Сирила выходят за рамки нормы, но по прошествии трех лет, когда Сирил совсем перестал беспокоиться о том, что его жена считает нормальным, а что – нет, она окончательно убедилась, что с ним что‑то неладно. Он и раньше никогда не проявлял горячего желания кончить в ней, даже, казалось, делал это с большой неохотой. Ее это не очень‑то беспокоило, она не испытывала большого удовольствия от того, что в ее тело вливается эта липкая жидкость, но и то, чему он отдавал предпочтение, было столь же непристойно и гораздо более неприглядно. Он просил, чтобы она ласкала его руками, и если она отказывалась, был готов умолять ее со слезами на глазах, настаивая на выполнении ею супружеского долга. Упоминание о долге заставляло ее в конце концов уступать – понятие долга было ей слишком хорошо знакомо: это слово она слышала на протяжении всей своей жизни.
Позже он стал стремиться использовать для достижения оргазма другие отверстия ее тела, природой для этого не предназначенные. Это приводило ее в состояние безмерного ужаса и отвращения, но странным образом его слабость становилась здесь его сильным оружием, если, конечно, упрямство можно отнести к категории силы. Она стала испытывать перед ним страх. Вспышки ярости ее отца были тихими, но не менее грозными, Сирил же был совершенно необуздан и ужасен в своих эмоциональных проявлениях. И хотя он ни разу не позволил себе ударить ее, угроза насилия постоянно висела в воздухе, его вспышки раздражения всегда были на грани физического воздействия. Эмили не оставалось ничего другого, кроме подчинения. Воспитанная в атмосфере религиозного благочестия, она теперь вынуждена была отказаться от посещения церкви: соучастнице всех этих непотребных деяний там не место.
Потом, после трех лет всех этих мучений, сексуальные притязания Сирила приняли еще более отвратительную форму: как‑то раз он вдруг потребовал, чтобы она ударила его. Нехотя она подчинилась, но он заорал, что она плохо старается, что она должна причинить ему настоящую боль. Испугавшись, она ударила его снова, и на этот раз он закричал от боли. Неожиданно для себя она почувствовала, что его крики доставляют ей удовольствие. Вначале она била его открытой ладонью, но этого ей показалось недостаточно. Она огляделась, ища, чем бы ударить его побольнее и тут заметила рядом с кроватью брошенный (может быть, намеренно?) ремень. Она схватила его и, радуясь в душе его воплям, обрушила град ударов на обнаженное тощее, съежившееся от боли тело, освобождаясь таким образом от гнета, давившего ее всю жизнь. Но к своему огромному разочарованию она заметила, что несмотря на охвативший его пароксизм боли, а, может, и благодаря ему, Сирил получил необычайное удовлетворение и, когда ее гнев иссяк, попросил продолжить экзекуцию. Глубочайшее отвращение к себе самой, к нему, к их совместной жизни захлестнуло ее серой пеленой безысходности, отравило все ее чувства. Она вдруг ясно осознала, насколько ее дух деградировал за эти годы.
Последующие два года она прожила с ощущением непрекращающейся гнусности: выходки Сирила раз от раза становились все более омерзительными. Вдруг он стал требовать, чтобы его связывали и запирали, а в последнее время, что отвратительнее всего, взял моду надевать ее вещи. Она случайно обнаружила это, когда однажды поднялась в свою комнату, расположенную прямо над магазином, чтобы приготовить себе чай к ленчу. И тут в спальне она обнаружила Сирила, любующегося собой в высокое зеркало гардероба. На нем было ее белье, включая колготки, из тонкой ткани трусов непристойно выпирало мужское естество. Увидев ее испуг, Сирил рассмеялся (он что, нарочно хотел, чтобы она застала его в таком виде), и она заметила, что губы, кривящиеся в мерзкой ухмылке, намазаны помадой.
Все это могло быть смешно, если бы не было так драматично. И так реально.
Эмили немного утешало лишь то, что до поры до времени все происходившее касалось только их двоих; но теперь и это изменилось. Он начал по вечерам регулярно отлучаться из дома, что прежде позволял себе довольно редко. Некоторые из немногих сохранившихся ее подруг с явной подозрительностью и скрытым удовольствием рассказали ей, что Сирил водится с компанией сомнительных людей из Виндзора. К своему некоторому облегчению Эмили заметила, что его сексуальные притязания к ней стали более редкими, но в то же время у него возросла тяга к анальным сношениям. Было совершенно очевидно, даже для нее, воспитанной в строгой пуританской атмосфере, что Сирил в конечном итоге вступил в гомосексуальные отношения с другими мужчинами. Теперь она наконец поняла, что лежало в основе их сексуальных отношений: стараясь подавить в себе склонность к извращениям, Сирил рассчитывал получить желаемый результат путем вступления в брак. Но избранный им путь должен был неизбежно привести именно к тому, чего он так пытался избежать. Но нелепее всего было то, в чем она с трудом могла признаться себе, что она вдруг почувствовала себя обманутой супругой.
Действительно ли все, что было, происходило против ее воли? Поначалу, возможно, и так, ну, а потом? Почему она не бросила или не вышвырнула его, когда его отклонения достигли крайности? На эти вопросы она не могла найти ответа, и чувство собственной вины ложилось тяжким бременем на ее совесть. Убежденность в собственной нормальности, за которую она так отчаянно цеплялась все эти годы, вдруг исчезла. Теперь, полностью обнажив перед собой свою душу, она увидела, что та так же нечиста, как и душа Сирила. И теперь ей предстояло пережить не только неверность мужа, но и собственное саморазоблачение.
Для нее это было слишком много.
Кризис наступил, когда Сирил привел своего любовника в дом, в ее дом. Эмили в тот вечер поздно вернулась домой из поездки в один из тех городков, которые часто посещала в поисках предметов старины; теперь такие находки становились большой редкостью – казалось, все вокруг поняли истинную цену антиквариата. Она поставила свой фургон во дворе позади магазина и вошла в дом через заднюю дверь. Устало поднимаясь по лестнице в квартиру, она вдруг услышала доносящийся из гостиной смех. Открыв дверь, увидела прямо перед собой их бесстыжие рожи, нагло ухмыляющиеся ей в лицо. Сирил обнимал за плечи стоящего рядом с ним юношу, затем медленно повернулся к нему и прямо у нее на глазах поцеловал его в щеку. Отвращение охватило Эмили, она выскочила на лестницу и бросилась вниз в спасительную темноту магазина. Здесь она опустилась на пол и разрыдалась, моля прощения у своего отца за то, что пять лет пренебрегала его заветам и восставала против его отцовской воли.
Это произошло четыре недели назад, и именно тогда у нее созрело решение убить Сирила.
Случившаяся неделей позже авиакатастрофа странным образом даже укрепила ее в этом. Если человеческие жизни значат так мало, что их можно обрывать сразу в таких огромных количествах, то что может значить одна захудалая жизнишка несчастного подонка? Подобное рассуждение позволяло взглянуть на планируемое убийство как на сущий пустяк.
Эмили давно было известно о гербициде и содержащемся в нем смертельном яде. Ее отец увлекался садоводством, и она знала, что этот гербицид довольно легко можно было купить несмотря на то, что продажа его была ограничена. Обычно он продавался только фермерам и землевладельцам, которые при покупке должны были расписываться в специальном журнале. Но Эмили при очередном посещении одного из близлежащих городков удалось без труда разыграть из себя истинную фермершу, а в журнале указать вымышленную фамилию и адрес. Она вышла из магазина с литровой бутылью яда, достаточной для убийства нескольких сот человек.
На протяжении последующих недель она с мрачным удовлетворением наблюдала за тем, как жизнь медленно покидает ее мужа. Стремясь как можно дольше растянуть этот процесс, она уменьшила дозы яда до минимума. Он обрек ее на пять долгих лет страданий, которые привели ее к ужасному осознанию своей собственной вины; теперь же она заставит его страдать, и как можно дольше.
Сначала яд подействовал на горло и желудок, затем его разрушительное воздействие сказалось на почках и печени, а легкие наполнились жидкостью, до крайности затруднив дыхание. Постепенно у него начали выпадать волосы, стало ухудшаться зрение и нарушилась речь. Эмили пережила несколько неприятных минут, когда в магазин заглянул приятель Сирила и спросил о нем. Она ответила молодому человеку, что Сирил отправился в провинцию на поиски редкостей, что было вполне естественным объяснением. Тот раздраженно пожал плечами: в конце концов Сирил ему не очень‑то и нужен, просто мог бы предупредить... И с этим он выскочил из магазина. В другой раз, услышав наверху грохот, она бросилась в гостиную и увидела Сирила лежащим на полу рядом с телефоном. К счастью, он был слишком слаб, чтобы позвонить, но его попытка говорила о том, что он прекрасно понимает происходящее, и это доставило Эмили несказанное удовольствие.
Сегодня же она готовилась дать ему последнюю дозу яда. Последствия не очень беспокоили ее; если ей удастся выкрутиться – прекрасно, если же нет – то она по крайней мере заставила его помучиться в отместку за все те страдания, которые он причинил ей. Сама же она была готова держать ответ за все грехи, совершенные ею в последние годы жизни.
Эмили помешивала горячий суп, с уже добавленным грамоксоном; оба они прекрасно понимали, что она намеревается сделать, но надо было сохранить видимость будто ничего особенного не происходит. Конечно же он попытается сопротивляться, когда она начнет его кормить, но он слишком слаб, чтобы бороться с ней, и она заставит его глотать отравленный суп, который будет маленькими ложечками, стараясь не пролить ни капли, вливать ему в горло. Эмили налила суп из кастрюльки в тарелку и поставила ее на поднос. Затем поставила рядом прибор с солью и перцем и, на минутку задумавшись, разломила булочку и положила ее на блюдце рядом с тарелкой. Улыбнувшись собственному коварству, она подняла подлое и направилась в спальню. Она давно уже не спала в общей спальне и ночевала в гостиной на диване – из‑за тяжкого запаха долго оставаться в спальне было просто невозможно.
Эмили остановилась у двери спальни и поставила поднос на пол – она забыла салфетку, которая понадобится ей, чтобы вытирать суп, который будет течь по щекам и подбородку Сирила, когда он попытается сопротивляться насильному кормлению. Возвращаясь из кухни с переброшенной через руку салфеткой, Эмили снова остановилась, чтобы поднять с пола поднос. И тут ей показалось, что из‑за двери спальни доносится какой‑то шепот.
Она приложила ухо к двери. Какое‑то время ничего не было слышно, затем снова послышались тихие, неразборчивые голоса. Это было невероятно – никто не мог войти в комнату незаметно для нее. Но впервые за последнюю неделю она четко слышала голос своего мужа. Неужели он нашел в себе силы встать с постели в последней отчаянной попытке защитить себя? Она взялась за ручку и резко толкнула дверь.
Прямо перед ней стоял Сирил, безобразный, во всей наготе своего истощенного болезнью тела. Его глаза были широко раскрыты, почти вылезая из глубоко запавших глазниц, тонкая кожа туго обтягивала заострившиеся скулы, а ввалившиеся щеки еще больше подчеркивали величину растянутого в ухмылке рта. Впрочем, это и не было ухмылкой – натянувшаяся кожа лица раздвинула губы, обнажив желтые, отвратительно торчащие зубы. Редкие клочки волос, сохранившиеся на голове, довершали ее сходство с высохшим, лишенным плоти черепом. Это было лицо покойника.
Увидев, как он протягивает к ней дрожащую руку, Эмили закричала. Ее охватили страх и ненависть одновременно, но ненависть возобладала. Она рванулась вперед и яростно набросилась с кулаками на это отвратительное существо, которое некогда было ее мужем, и они, сцепившись, вместе повалились на пол; Эмили продолжала кричать и молотить его руками. Неужели ей никогда не удастся избавиться от этого извращенца, этого чудовища, которое исковеркало всю ее жизнь? Неужели даже его смерть должна стать для нее наказанием? Она продолжала, теперь уже рыдая, наносить удары по его неподвижному телу, но они становились все слабее, и постепенно прекратились совсем.
Она стояла, склонившись над ним, на четвереньках, расставив колени и упершись руками в пол по обе стороны от его головы, свешивающиеся волосы касались его лица. Из‑под его полуприкрытых век виднелись только белки глаз, но из раскрытого ухмыляющегося рта не вылетало никакого дыхания. Эмили откинулась от окоченевшего тела, даже прикосновение к нему вызывало у нее отвращение. Она сидела, опираясь спиной на стену шкафа, громоздкого шкафа с огромным зеркалом, перед которым он так любил бесстыдно красоваться. Она тяжело дышала, время от времени с ее губ слетали слабые всхлипывания. Она посмотрела на распростертое рядом с ней тело с безмерной неприязнью. Он мертв. Слава Богу, наконец‑то мертв.
Он лежал, вытянув руки вдоль тела и непристойно раскинув ноги, невидящий взгляд полузакрытых глаз был устремлен в потолок. Она никак не могла понять, почему его кожа стала такой холодной на ощупь, а конечности одеревенели так быстро. Возможно, яд ускорил проявление признаков смерти еще до того, как жизнь покинула его тело. Но теперь это не имело никакого значения, главное – теперь его нет, он ушел из ее жизни навсегда! И даже если все откроется и ей придется отвечать по закону, тюрьма будет для нее более справедливым наказанием, чем то, которое она терпела все эти годы.
Эмили подтянула ноги подальше от трупа и осталась так сидеть, ожидая пока успокоится сердцебиение и дыхание войдет в обычный ритм. Ей еще понадобятся силы и мужество, чтобы уложить его обратно в постель. Потом нужно будет надеть на него пижаму и помыть, чтобы все выглядело так, как будто она ухаживала за ним во время болезни должным образом. А уж после этого она позвонит доктору, разыгрывая убитую горем вдову, не подозревавшую, насколько тяжело был болен ее муж. В душе она понимала, насколько нелепо будет звучать ее рассказ, и что врачу достаточно будет лишь одного взгляда, чтобы понять, что состояние крайнего истощения, в котором находился Сирил, это результат разрушительного воздействия болезни в течение даже не дней, а недель. Но сейчас она гнала от себя эти мысли.
Вдруг по ее телу пробежала дрожь. До сих пор она как‑то не замечала, насколько в комнате холодно. У нее мелькнула мысль, что ему, может быть, каким‑то образом удалось открыть окно, чтобы позвать на помощь. Она посмотрела на окно: нет, оно закрыто и задвижки в своих гнездах, даже шторы, как обычно, приспущены. Странно, что холод, который она ощущала, не был обычным холодом зимнего дня; это был какой‑то особый холод, обволакивающий и пробирающий до самого нутра. Наверное, именно такой холод всегда сопутствовал смерти.
По‑настоящему ее затрясло, когда до ее ушей донесся тихий звук смеха. Казалось, чья‑то ледяная рука сжала ее сердце, кровь в жилах застыла, а все тело сразу окоченело. Она с трудом заставила себя повернуть голову и посмотреть на распростертое перед ней тело, боясь увидеть своими глазами то, что уже услышали ее уши. Сирил был неподвижен. Несколько мгновений она смотрела на него, ожидая, не раздастся ли звук снова, прислушиваясь, не исходит ли он от его мертвого тела. Она слышала, что даже после смерти трупы иногда шевелятся и издают звуки; это, якобы, как‑то связано с образованием и скоплением внутри них газов. Звук раздался снова: странный, похожий на шепот, смех. И исходил не от трупа.
Казалось, он доносится с противоположного конца комнаты из темного угла, заслоненного открытой дверью, но вместе с тем каким‑то образом заполняет собой всю спальню. Она пристально всмотрелась в окутанный мраком угол и убедилась, что там никто не прячется. И все же она чувствовала присутствие чего‑то враждебного и это нечто вызвало у нее большее отвращение, чем лежащий перед ней на полу труп. Затем она увидела, как дверь начала медленно закрываться, отчего в комнате стало еще темнее; скудного света зимнего дня, проникающего через полуприкрытые шторами окно, хватало лишь на то, чтобы придать царившему в комнате сумраку мягкий серый оттенок. Дверь захлопнулась с легким щелчком, и тени в спальне сгустились.
Эмили снова услышала шепот, и в этом шепоте ей как будто послышалось ее имя. Вот он снова раздался, но уже из другого угла комнаты, потом из‑за ее спины, а теперь со стороны кровати. Потом оттуда, где лежал Сирил.
Она в ужасе уставилась на него.
Его лицо по‑прежнему было обращено к потолку, но губы его едва заметно двигались, когда он произносил, скорее шептал, ее имя. Внезапно его голова повернулась в ее сторону, и она увидела, что теперь глаза широко раскрыты, но по – прежнему безжизненны. Они напомнили ей глаза мертвой рыбы, которую она видела на прилавке в рыбном магазине – такие же плоские и невидящие.
В полном оцепенении смотрела Эмили, как он приподнялся на локте и протянул к ней руку. Она хотела закричать, но из ее горла вырвался только сдавленный хрип. Труп встал на четвереньки и начал ползти к ней, но движения его онемевших конечностей были медленными и неуклюжими. Ухмылка, застывшая на лице, вдруг стала осмысленной и наполненной злобой. И то, что было когда‑то Сирилом, вновь прошептало ее имя.
Эмили вжалась спиной в стенку шкафа в тщетной попытке спастись от этого ужаса. Она старалась отвернуться, но ее взгляд упорно возвращался к надвигающемуся на нее кошмару. Развернувшись, она упала на бок и попыталась уползти, цепляясь руками за ковер. Но он уже взгромоздился на нижнюю часть ее тела и уткнулся лицом в спину, как бы имитируя ту позу полового акта, к которой он так часто принуждал ее в прошлом.
Крик наконец вырвался из ее горла, когда его губы приблизились к ее уху и стали нашептывать непристойности. Теперь ей казалось, что вокруг нее находятся какие‑то темные тени с призрачными, зыбкими лицами, какие‑то неясные фигуры, которые то появлялись, то исчезали, все время меняя свои очертания. Она слышала смех, но смех этот, казалось, рождался внутри ее собственной головы.
Она почувствовала, как отвратительно холодные руки хватают ее за грудь и тянут куда‑то назад и вверх. Другие невидимые руки подхватывают ее за ноги и за руки и приподнимают над полом. Вот она уже находится где‑то под самым потолком и смотрит вниз прямо в запрокинутое лицо своего мертвого мужа. Одна рука держала ее за горло, другая, поддерживая ее на весу, упиралась вниз живота. Рука, держащая ее за горло, начала медленно сжиматься, выдавливая из нее жизнь, делая ее тем, кем был он сам. Глаза ее стали выкатываться из орбит, а язык – вываливаться изо рта. Слюна тягучей липкой струйкой стекала изо рта прямо на его запрокинутое лицо.
Другие зыбкие фигуры, находящиеся под ней, начали принимать более определенные формы и за мгновение до того, как красная пелена застлала ее глаза, она увидела их совершенно отчетливо. Но с ними явно было что‑то не так. Ее рассудок, готовый вот‑вот погрузиться в забытье, уже не успевал осознать, что именно было не так, но в самый последний миг ясного сознания она поняла, что лица, руки, ноги, если они не отсутствовали вовсе, у этих фигур были черными и обугленными. Они выглядели так, словно поднялись из пылающей преисподней.
Гортанные звуки, которые она издавала, пытаясь кричать, замерли на ее губах и она провалилась в небытие. Продолжая держать ее на поднятых руках, то, что было ее мужем, приблизилось к окну. Его глаза уже начали закатываться, и теперь только белки виднелись из‑под прикрытых век. Ухмылка на лице снова превратилась в гримасу смерти.
Оно подошло к окну и замерло в ожидании. Голоса сказали, что делать дальше.

Глава 9

Реакция Келлера, благодаря превосходной профессиональной подготовке и прекрасным врожденным данным, все еще оставалась, несмотря на все потрясенная, через которые ему пришлось пройти в последнее время, на уровне, существенно превышающим средний. Нога вдавила педаль тормоза, едва только боковым зрением он заметил брызнувшие из окна второго этажа осколки стекла, и в тот момент, когда два тела ударились о жесткий бетон мостовой, его машина уже замерла на месте. На какое‑то мгновение Хай Стрит превратилась как бы в изображение на фотоснимке: застывшие в неподвижности прохожие, ошеломленно глядящие на окровавленные тела двух несчастных, выпавших из окна. Затем в окнах и дверях начали появляться встревоженные лица людей, не решивших, бежать ли им на улицу или оставаться на своем месте. Кто‑то пронзительно закричал. Какая‑то женщина упала в обморок. Прислонившись к стене дома, стоял какой‑то мужчина, пытаясь совладать с охватившим его приступом тошноты. Никто не осмеливался подойти к распростертым на дороге телам.
Келлер сидел как оглушенный. Его машина остановилась метрах в пяти от этого невообразимого сплетения двух тел, и ему хорошо была видна вся фантасмагоричность открывшейся перед ним картины. Хотя они и упали с относительно небольшой высоты, но то, как она падали – головой вперед – оставляло им немного шансов: при ударе они должны были сломать себе шеи. Тем поразительнее было то, что увидел Келлер: пальцы руки, торчащей из‑под навалившегося на нее тела, вдруг начали медленно сжиматься и разжиматься.
Он рывком распахнул дверь машины, подбежал к ним и опустился на одно колено, стараясь не замечать растекающуюся из‑под тел лужицу крови. Только тут он впервые понял, что это тела мужчины и женщины, и, странное дело, мужчина был совершенно гол. Присмотревшись к его лежащему сверху телу, Келлер обнаружил и другие странности: окоченевшие конечности, пепельно‑серую кожу, обтягивающую изможденный торс, и почти безволосый череп. Это были явные признаки того, что мужчина был уже мертв, когда падал из окна.
До его слуха внезапно донесся булькающий звук, и он быстро переключил свое внимание на женщину, лежащую под телом мужчины. Этот звук вырывался из глубины ее горла, как будто она силилась что‑то сказать, но ей мешала кровь, исторгаемая легкими при каждом выдохе. Он увидел, что пальцы ее левой руки все еще двигаются, стараясь оттолкнуть навалившееся на нее иссохшее тело мужчины. Преодолевая чувство отвращения от прикосновения к окоченевшему трупу, Келлер легко оттащил его в сторону, потом, просунув пальцы между лицом женщины и поверхностью дороги, не обращая внимания на стекающую прямо ему в ладонь липкую кровь, осторожно приподнял ей голову и слегка повернул ее так, чтобы женщине было легче дышать, если, конечно, она еще была способна на это. Он невольно зажмурился на несколько секунд, увидев ее разбитое, окровавленное лицо.
Пытаясь разобрать тихие невнятные слова, Келлер еще ниже склонился над женщиной. В этот момент ее обращенный к нему глаз моргнул и открылся. Какое‑то мгновение он пристально всматривался в Келлера, затем внезапно округлился, словно от страха, и в следующую секунду взгляд его стал безжизненным. Келлер понял, что женщина умерла.
Он выпрямился, глубоко сожалея, что последние мгновения жизни этой женщины были наполнены страхом. Как ни странно, но в отношении лежащего у его ног голого мужчины он не испытывал абсолютно никаких чувств, может, потому, что в его высохшем теле уже не было ничего человеческого, оно было больше похоже на замороженную тушу. А, может, потому, что он чувствовал, что именно мужчина виновен в обеих смертях. Должно быть, он вытолкнул ее из окна, но из‑за своей явной физической немощи не удержался и выпал вместе с ней.
Келлер посмотрел на свои ладони и заметил, что они вымазаны кровью. Кровь, растекавшаяся из‑под трупов, уже образовала большую лужу, и он стоял прямо в ней. Внезапно в его памяти выплыло лицо Кэти.
Но тут его воспоминания прервал раздавшийся рядом с ним голос, и искаженное ужасом и покрытое кровью лицо Кэти, с округлившимися от страха глазами и раскрытым в крике ртом, тотчас исчезло где‑то в глубинах сознания.
– Пошли, Дэйв, – снова позвал его Тьюсон. – Тебе необходимо привести себя в порядок.
Келлер отвел взгляд от своих ладоней и отрешенно уставился в лицо говорившего.
– Это ты, Харри?
Тьюсон взял за руку еще не совсем вернувшегося к реальности приятеля и отвел подальше от толпы, которая уже начала собираться вокруг двух лежащих на дороге тел. Он прислонил Келлера к капоту Стэга и дал ему время, чтобы прийти в себя от шока.
– Ты видел, что произошло? – с деланным равнодушием спросил он.
Келлер глубоко вздохнул, и охватившее его напряжение, наконец, несколько спало.
– Я видел, как разбилось окно и из него выпали мужчина и женщина, но что было перед этим, я не видел, – ответил он.
Тьюсон покачал головой.
– Боже мой, – сказал он с сочувствием. – Как будто тебе мало того, что ты пережил совсем недавно. Забирайся в свою машину, Дэйв. Сначала мы отгоним ее в какое‑нибудь укромное местечко, а потом я отведу тебя на тот берег в Виндзор, где наша комиссия снимает в гостинице несколько номеров. Это будет быстрее, чем ехать через весь город по главной дороге, а по твоему виду можно с уверенностью сказать, что тебе очень не помешал бы сейчас хороший глоток чего‑нибудь покрепче.
Когда они уже усаживались в машину, Тьюсон – на водительское место, а Келлер – рядом с ним, от толпы, собравшейся вокруг трупов, отделилась фигура в синей форме и быстро направилась к ним.
– Извините, сэр, – обратился констебль к Келлеру, не успевшему закрыть дверь со своей стороны. – Вы видели, как это произошло?
Тот снова повторил все, что он уже рассказал Тьюсону. Тьюсон перегнулся через Келлера и махнул перед лицом полицейского своим удостоверением.
– Я работаю в бригаде, занимающейся расследованием причин авиакатастрофы. Мы размещаемся в гостинице "Касл" на том берегу, сразу за мостом, и мистер Келлер едет со мной, чтобы привести себя в порядок. Если вам требуются какие‑либо показания, можете найти нас там.
Полицейский кивнул.
– Все в порядке, сэр. Здесь и так много очевидцев этого несчастного случая, но мне сказали, что мистер... э‑э... Келлер? мистер Келлер первым оказался у тел несчастных, и меня интересует, были ли они тогда еще живы, и, если да, то сказали ли чего‑нибудь.
Келлер покачал головой.
– Нет, мужчина был уже мертв, а женщина умерла почти сразу же. Ей не удалось ничего сказать.
– Спасибо, сэр. Возможно, позже нам понадобятся ваши показания, и тогда мы побеспокоим вас в гостинице. Не могу понять, что сегодня происходит – с тех пор, как я в Итоне, не могу припомнить более странного дня.
Келлер вскинул глаза на полицейского, но прежде чем он успел что‑нибудь сказать, Тьюсон уже осторожно развернул машину и двинулся по дороге в обратном направлении. Доехав до первого съезда направо, он свернул и поставил Стэг на небольшой автостоянке позади канцелярии местного муниципалитета. Пока Тьюсон бросал в автомат монету, Келлер, оставшийся сидеть в машине, принялся оттирать платком кровь с ладоней. Он заметил также кровавое пятно на брюках, там, где он опустился на колено, на носке одной из его коричневых туфель тоже виднелись темные пятна. Ему неудержимо захотелось выскрести всего себя с ног до головы, но не для того, чтобы избавиться от кровавых пятен, а чтобы смыть с себя ощущение от прикосновения к тому голому мертвому телу. В нем и в самом деле было что‑то вызывающее отвращение.
Пока они возвращались пешком к мосту, намеренно избрав тихий переулок, идущий параллельно Хай Стрит, для того, чтобы миновать место происшествия, Келлер все размышлял над последней репликой констебля. Оторвав Тьюсона от созерцания расстилавшихся перед ним полей с лежащими на них обломками самолета, Келлер спросил его, что хотел сказать полицейский своей последней фразой.
– А‑а‑а, за вчерашний вечер и сегодняшнее утро в городе случилось несколько происшествий, – ответил тот. – Между собой, они, разумеется, никак не связаны, но я боюсь, что еще не пришедшие в себя после катастрофы итонцы во всем готовы видеть какую‑то связь. Должен признаться, что в последнее время я и сам ощущаю состояние некоторой подавленности в городе. Но причин для беспокойства нет – все само собой уляжется, как только мы уберемся восвояси и исчезнут последние следы катастрофы.
– Что ты подразумеваешь под происшествиями? О каких происшествиях ты говоришь?
Тьюсон замедлил шаг и, повернувшись, внимательно посмотрел на Келлера.
– Дэйв, тебе и так уже достаточно досталось, чтобы еще забивать себе голову не имеющими отношения друг к другу событиями, значение которых преувеличивается падкими на всякие страшные истории горожанами.
– Я хочу о них знать, Харри.
– Ну вот, ты опять, – сказал Тьюсон, а затем продолжил, сдаваясь. – Ну ладно, по крайней мере эта информация не относится к категории секретной. Прошлой ночью парочка полицейских, несущих дежурство в районе катастрофы, услышала крики, доносившиеся с противоположной стороны поля. Один из них бросился через поле, чтобы узнать в чем дело, и по дороге к нему присоединился викарий местной церкви. Вдвоем они обнаружили машину и в ней – напуганную до безумия девушку.
Та была в тяжелой истерике и ничего толком не могла рассказать, однако по всему было видно, что ей пришлось пережить что‑то ужасное. По словам полицейского, дежурившего у обломков, она до сих пор не пришла в себя и врачи в больнице без конца пичкают ее успокоительными.
– А каким образом она одна оказалась в поле ночью? – спросил Келлер.
– Похоже, она отправилась туда не одна. По номеру машины полиции удалось выйти на одного молодого человека, видимо ее дружка, но тот еще не появлялся дома. Я полагаю, он несколько переусердствовал со своими ухаживаниями, а когда девушка ударилась в истерику – дал деру. А теперь боится показаться людям.
Келлер молчал, пока они не повернули к пешеходному мосту. Наконец он произнес:
– Ну, и что еще?
– Сегодня рано утром из реки, по другую сторону поля, вытащили какого‑то мужчину. У него во время рыбалки случился сердечный приступ.
– Вряд ли рыбалку можно отнести к тем видам спорта, где можно получить сердечный приступ.
– Это был грузный мужчина, даже чересчур грузный, а с такими подобное может произойти в любой момент.
– Ладно, продолжай.
– Э‑э, еще викарий, тот самый, который пришел на помощь девушке. Так вот, сегодня утром его нашли без сознания в его же церкви. Он еще толком не очухался, так что, Бог знает, что с ним произошло! Может, психическое перенапряжение. В последнее время ему пришлось много общаться с этими свихнувшимися горожанами, да к тому же утром он прочел заупокойную молитву по утопленнику. Не говоря уже о том, что ему пришлось пережить в ту ночь катастрофы – ведь самолет рухнул прямо позади его церкви. Раньше или позже он должен был сломаться.
Теперь они шли по старому железнодорожному мосту.
– А что ты имел в виду, когда сказал, что он еще не вполне очухался? – спросил Келлер. – Он что, еще без сознания?
– Нет, – после короткой паузы ответил Тьюсон. – Но он все еще лопочет как помешанный.
Келлер остановился и уставился в воду.
– И теперь эти двое вывалившихся – или выпрыгнувших – из окна. Ты не находишь здесь ничего странного?
– Ну конечно же, все это довольно странно! Господи, надо быть дураком, чтобы отрицать это! Но я отношу все это насчет своего рода массовой истерии. – Тьюсон оперся спиной о перила моста и искоса взглянул на Келлера. – Послушай, в этом городе на протяжении многих лет, а может быть, и столетий, не происходило никаких катастрофических событий, и вдруг однажды ночью, нате вам, крупнейшая в Великобритании катастрофа, и прямо у их порога. Естественно, это не могло не повлиять на них самым неожиданным образом. Я хочу сказать, они оказались психологически совершенно не подготовленными к восприятию бедствия подобных масштабов. И в результате – выплыли на поверхность все их скрытые неврозы, все их глубоко запрятанные эмоции. Произошло что‑то вроде цепной реакции, и начало ей положила авиакатастрофа.
Келлер оторвал взгляд от воды и холодно посмотрел на собеседника.
– То, что ты говоришь, звучит ужасно, – сказал он, слегка улыбаясь.
– Да брось ты, Дэйв! Ну что тут еще может быть? Заколдованное поле? Ты что, в это веришь?
– Я и сам уже не знаю, во что верю, Харри. – И он двинулся дальше.
Тьюсон с досадой хлопнул себя по бедрам и последовал за Келлером.
Наконец они добрались до гостиницы, и, проходя через холл, Тьюсон распорядился, чтобы к нему в номер принесли большую порцию виски, потом, секунду помедлив, заказал и вторую. Они вошли в лифт и поднялись на пятый этаж. Тьюсон не оставлял попыток убедить Келлера, что между этими происшествиями нет никакой связи, кроме общей атмосферы истерии, охватившей город!

* * *

Келлер прервал его, спросив, уверен ли он в том, что все жертвы происшествия – жители Итона. Молча они вышли из лифта и направились по коридору к просторному двойному номеру, снятому Комиссией по расследованию авиакатастроф в качестве полевой штаб‑квартиры. Сюда стекалась вся информация и уже обработанная направлялась в Лондон, в их главный офис. Когда они вошли в комнату, Джералд Слейтер поднял глаза от своего импровизированного рабочего стола и с изумлением узнал в Келлере того самого молодого пилота, который уцелел в катастрофе. Два других сотрудника Комиссии, также работавшие в этой комнате, обменялись удивленными взглядами.
Тьюсон смущенно улыбнулся Слейтеру.
– Э‑э... прошу прощения за беспокойство, шеф, – сказал он, – но в Итоне только что произошел довольно скверный несчастный случай и присутствующий здесь Келлер оказался свидетелем. Я подумал... э‑э... что он мог бы здесь слегка привести себя в порядок и, возможно, чуть‑чуть оправиться от потрясения. Вы не возражаете?
– Конечно, нет, – угрюмо ответил ему Слейтер и затем, чуть смягчив тон, обратился к Келлеру. – Пожалуйста, пройдите в соседнюю комнату, мистер Келлер. Там есть ванная и кровать, если вам необходимо прилечь. Если нет, то можете отдохнуть там в одном из кресел. Вам, возможно, не помешал бы хороший глоток чего‑нибудь крепкого или чаю, если хотите. Я позвоню, распоряжусь.
– Не беспокойтесь, шеф, я уже все сделал. – Тьюсон робко улыбнулся своему начальнику. Тот в ответ только нахмурился.
– Если вам понадобится еще что‑нибудь, мистер Келлер, дайте мне знать, – снова обратился он ко второму пилоту.
Келлер благодарно кивнул и прошел в смежную комнату. Тьюсон хотел было последовать за ним, но Слейтер предостерегающе поднял вверх руку и тихо, чтоб не мог услышать Келлер, сказал:
– Я знаю, что Келлер – ваш личный друг, Тьюсон, но я думаю, вам лучше держаться от него подальше, пока идет расследование.
Тьюсон задержался в дверях.
– Хорошо, – сказал он и скрылся в комнате, закрыв за собой дверь.
Он услышал из ванной звук льющейся воды и, заглянув туда, увидел, что Келлер смывает с рук кровь.
Он терпеливо дожидался, пока Келлер энергично тер щеткой для ногтей уже, казалось, идеально чистые руки.
– Дэйв, – наконец сказал он, – мне не следовало бы поддерживать с тобой контакт, пока расследование не окончено.
Келлер положил щетку назад на маленькую стеклянную полочку над раковиной. Потом надергал бумажных салфеток, смочил их и принялся оттирать кровь с туфли.
– Я не хотел бы, чтоб у тебя из‑за меня были неприятности, Харри, – сказал он, – но я не могу просто сидеть сложа руки. Я оказался участником катастрофы и я хочу участвовать в ее расследовании.
– Ты и так участвуешь...
– Только в качестве жертвы! А я хочу помочь выяснить ее причины.
– Но ты не в состоянии. Ты не можешь даже вспомнить, что случилось той ночью.
На это Келлер не мог ничего ответить. Он надергал еще салфеток и занялся брюками. Только Тьюсон открыл рот, чтобы продолжить, как раздался вежливый стук в дверь, выходящую в коридор. Тьюсон открыл ее и увидел официанта с двумя стаканами бренди, стоявшими на подносе. Он подписал счет и забрал стаканы у официанта, который не стал дожидаться чаевых: эта публика из Министерства Авиации – порядочные жмоты. Тьюсон поставил напитки на маленький кофейный столик и, удобно устроившись в кресле, позвал Келлера. Тот вышел из ванной с пиджаком, переброшенным через руку. Он сел в кресло напротив и, взяв свой стакан, тут же прикончил его в два приема.
Тьюсон не спеша потягивал из своего стакана маленькими глотками.
– Хочешь чего‑нибудь поесть, Дэйв? – спросил он. – Мы могли бы спуститься здесь в ресторан. Я только что вспомнил, что едва ли успел съесть и половину ленча в Итоне, как эта парочка вывалилась из окна.
На минуту он задумался о том журналисте, с которым они сидели в кафе. Может, это даже и к лучшему, что их прервали, поскольку от его назойливых вопросов отбиваться становилось все труднее и труднее, а он и так уже чувствовал, что сказал слишком много.
– Не хочешь? Ну и ладно. Я и сам не так уж голоден.
Келлер вытащил из внутреннего кармана пиджака список пассажиров и, развернув, протянул его Тьюсону.
– Как ты думаешь, твоя версия о взрыве бомбы может быть связана с кем‑нибудь из этого списка?
Тьюсон поправил очки на носу и быстро пробежал длинный перечень фамилий. После нескольких минут напряженного размышления он медленно покачал головой.
– Нет, не похоже, – сказал он. – Несколько имен из этого списка мне знакомы, но среди них нет политических деятелей. Здесь Джеймс Бэрретт – один из директоров вашей компании, Сьюзи Колберт – писательница, она путешествовала вместе с дочкой, Филипп Лафорг – пианист. Кроме того, пара нефтепромышленников, оба американцы – Ховард Рид и Юджин Мойнихэм, ты о них, наверное, слышал. Так... минутку... да, еще Айвор Рассел, фотограф и его приятельница, небольшая группа японских бизнесменов, совершающих кругосветное путешествие с целью привлечь внимание к своей стране и еще два‑три знакомых имени, но вряд ли имеющих, на мой взгляд, какое‑либо значение. Ну и, конечно, Леонард Госуэлл. – Он задумчиво постучал по имени пальцем. – Да, пожалуй, это интересно.
– А кто он такой – кто он был такой – этот Госуэлл?
– Ну, это был человек, имевший множество врагов. Да, ты знаешь, в этом, похоже, есть что‑то. – Он отхлебнул бренди, не обращая внимания на нетерпение Келлера. – Конечно, версия о бомбе еще не доказана, но как только удастся это сделать, этот тип будет первым кандидатом на роль объекта покушения.
– А почему, Харри?
– Госуэлл? Ты должен был слышать о нем, Дэйв. Он был одним из подручных сэра Освальда Мосли во время последней мировой войны. Ты же помнишь рассказы о том, чем занимались Мосли и его чернорубашечники в те времена. Здесь, в Англии, его заклеймили как предателя, потому что он пропагандировал идеи нацизма. У него было достаточно много сторонников до тех пор, пока правительство не разгромило его подлую шайку головорезов, а его самого не упрятало в тюрьму. Он полностью разделял идеологию Гитлера и готов был встретить его в Англии с распростертыми объятиями. Он заявил, что больше всего на свете ему хотелось бы помочь нацистам очистить Англию от всех евреев. Что же касается Госуэлла, так тот пошел еще дальше: он перешел к практическим действиям.
Наконец Келлер начал что‑то припоминать. Ну конечно, он слышал о Госуэлле, но очень давно. Он считал, что английский экс‑нацист уже умер где‑то в изгнании много лет тому назад.
Тьюсон продолжал:
– В районе лондонского Ист‑Энда произошло несколько необъяснимых пожаров, в одно мгновение унесших жизни многих еврейских семей, и они не имели никакого отношения к продолжавшимся тогда бомбардировкам. Это напугало даже Мосли, и он выгнал Госуэлла из партии; тогда тот организовал свою собственную партию, но ее деятельность была настолько разнузданной, настолько вызывающей, что Госуэлла быстренько выдворили из страны. К сожалению, у правительства не было доказательств, иначе болтаться бы ему на виселице.
– Несколько лет спустя он, по‑моему, вернулся и устроил беспорядки в квартирах, где жили цветные иммигранты?
– Именно так. И, как я слышал, он был также замешан и в делах похуже. Но последние десять‑пятнадцать лет он вел себя довольно тихо и люди забыли о нем. Я считал, что он вообще прекратил свою антиобщественную деятельность, но хотелось бы мне знать, что он делал здесь. И почему он оказался на борту самолета, летящего в Штаты? В любом случае, как я уже сказал, он наиболее подходящий кандидат на жертву покушения.
– Есть ли у тебя какие‑нибудь соображения относительно того, как бомбу могли пронести на борт?
Тьюсон заметно сник.
– Вот это – проблема из проблем. Она подрывает всю мою гипотезу. Система безопасности сейчас настолько изощрена, что невозможно пронести даже пистолет, не говоря уже о бомбе. А уж провода, часовые механизмы, взрывчатки – все это практически невозможно.
– Но ведь подобное случается, согласен? То там, то здесь находят подложенные в самолет бомбы.
– В том‑то и дело, что находят. Но случаев взрыва бомбы на борту не было давно.
– А если она была в багаже?
– Весь багаж на линиях Консула проверяется с помощью рентгеновских установок, ты сам знаешь.
– Может, бомбу подложили в грузовой отсек заранее?
– И передний, и задний грузовые отсеки перед полетом обыскиваются.
– А пассажир не мог пронести ее на борт?
– Все проверяется, ручная кладь тоже. Любой провод, спрятанный под одеждой, будет обнаружен детектором металлов.
– Значит, твоя гипотеза неверна!
– Господи, ты уже начинаешь рассуждать, как Слейтер. Все, что я знаю – я чувствую это инстинктивно – так это то, что все указывает на взрыв, но не на неисправность. НА БОРТУ ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ БОМБА!
Оба мрачно уставились в пол. Келлер, из‑за того, что версия, которая, как он надеялся, подтвердится, рассыпалась вирах, Тьюсон же из‑за того, что ничем не мог подкрепить самое слабое место в своей теории.
Наконец Келлер спросил:
– Ты узнал еще кого‑нибудь в списке?
– Боюсь, что нет. Первым классом летели и другие пассажиры, но никто из них не представляет для нас абсолютно никакого интереса. Что касается пассажиров второго класса, то в основном это были туристы и бизнесмены. – Он пристально взглянул на Келлера. – Дэйв, ты что, до сих пор думаешь, что каким‑то образом сам несешь ответственность за катастрофу?
– Не знаю, Харри. Если в только я мог вспомнить.
– Но даже, если моя версия и не подтвердится, существует же тысяча причин, из‑за которых могла произойти катастрофа.
– Как, например, ошибка пилота.
– Роган был одним из лучших летчиков из тех, кого я знаю. Он никогда не делал ошибок.
– А что, если он был не совсем в себе? Что, если он на какой‑то момент расслабился? Что, если после столь долгих лет безупречной службы с ним случилось нечто такое, что выбило его из колеи?
– Но ты же его подстраховывал. Я понимаю, в этом и состоит основная функция второго пилота. Если командир внезапно заболел, или по каким‑либо иным причинам неспособен действовать, то второй пилот обязан принять командование на себя.
– А что, если командир и второй пилот утратили способность к взаимодействию? Что, если между ними возникли разногласия и они продолжались во время полета?
– Для этого вы слишком профессиональны.
– Ты так считаешь?
Тьюсон внимательно посмотрел на Келлера.
– Ладно, хватит об этом, Дэйв. Давай подождем, пока моя гипотеза, да и другие тоже, не будут опровергнуты, и уж тогда займемся версией ошибки пилота.
Келлер встал. Ему надо было все обдумать. Что там сказал Хоббс? Души может удерживать в этом мире жажда мести. Что‑то вроде этого. Стремился ли капитан Роган отомстить? А другие жертвы? Но это невозможно. Просто смешно. Все, во что он верил, а вернее не верил, всю свою жизнь, оказалось разрушенным с такой легкостью. Как он мог дойти до того, что поверил в призраков? Было ли это отчаянной попыткой найти правильный ответ или желанием избавиться от чувства собственной вины? Или же катастрофа настолько потрясла его, что он полностью утратил здравый смысл? В конце концов, даже все газеты хором говорили о том, что он сейчас чувствовал: то, что ему удалось уцелеть, было каким‑то чудом.
Он взял со спинки кресла пиджак и надел его. Тьюсон с удивлением посмотрел, как Келлер направился к двери. Он слышал, как Тьюсон окликнул его, но никак на это не прореагировал. Он закрыл за собой дверь и пошел к лифту. Может, он сам сумел бы найти ответ? Может, он сам смог бы получить ответ прямо от капитана Рогана? Он должен вернуться домой и найти тот смятый клочок бумаги. Ему нужен адрес Хоббса.

Глава 10

Колин Тетчер, как большинство толстых мальчишек, ненавидел школу. Если твое туловище больше напоминает шар, а руки и ноги выглядят бесформенными жирными придатками, жизнь в стенах мужской школы превращается в сплошные мучения. Если бы он отличался особым умом или остроумием, это как‑то отвлекло бы внимание от его тучности, и жизнь тогда, возможно, не была бы такой ужасной. Но он не отличался ни тем, ни другим. По правде говоря, он и сам не мог найти в себе какого‑нибудь спасительного качества. Он не был ни сильным, ни смелым, как не был ни щедрым, ни приветливым. Он был одиноким.
И так же, как большинство толстых мальчишек, он не любил игр. Он ненавидел физкультуру, крикет, футбол, греблю, регби, бадминтон, баскетбол, плавание и другие подобные занятия. Вот почему в тот холодный ноябрьский полдень он шел прочь от школьной спортивной площадки, а не к ней. И вот почему этот день оказался последним в его жизни.
Он шел, засунув руки глубоко в карманы темных полосатых штанов, перешел Коулнортон Брук и затем, свернув с тропинки вправо, вышел прямо к полям. Он часто проделывал этот путь во время спортивных занятий и знал, что, как обычно, его хватятся, и за этим неизбежно последуют дисциплинарные взыскания от старосты корпуса. До чего же он ненавидел эту систему, существующую в Итонском Колледже, в соответствии с которой мера наказания определялась другими, более старшими ребятами. Кроме старосты корпуса, еще пятеро старших ребят выслуживались перед воспитателем общежития, шпионя и подглядывая за тем, чем занимаются младшие школьники. "Библиотека", как их называли, уже четыре раза в этом семестре ловила на том, что он прогуливал спортивные занятия, и если засекут или хватятся на этот раз, то ему не миновать сообщения от препостора – старшего ученика, следящего за дисциплиной – о вызове к директору или заместителю и последующего объяснения перед "Биллем", постоянно действующим школьным судом.
Но Тетчеру на это было ровным счетом наплевать. Он презирал эту глупую систему с их учениками, живущими на частных квартирах и при Колледже, с их препосторами, с их итонским обществом, известным как "Народ", с их унылой черной фрачной формой, с их идиотскими традиционными играми, ракетками, фехтованием, боксом, сквощем, атлетикой и собачьими бегами. Его раздражали их кружки – музыки, рисования, технический, литературный, археологический, авиационный, железнодорожный и прочие столь же глупые; они раздражали его потому, что у него не было ни желания, ни намерения вступать в них. Причиной отсутствия у него интереса к ним была не их тематика, а необходимость неприятного для него общения с другими учениками. Даже если бы был кружок едоков, и то вряд ли вступил в него. В наибольшей безопасности он чувствовал себя во время уроков, когда другие ученики не имели возможности издеваться над ним и мучить его из‑за его комплекции, и он испытывал почти физический ужас, когда раздавался звонок на перемену; для него он означал начало мучений.
Больше всего на свете он ненавидел игры, не только потому, что там приходилось выкладываться физически, но еще и за то, что ему приходилось выставлять напоказ перед другими ребятами всю свою ничем не прикрытую тучность. Они тыкали в него пальцами и ржали, глядя, как те исчезают в складках жира. Они больно тискали его за грудь, висевшую у него наподобие женской (некоторые из ребят трогали его с намерениями более серьезными, нежели простая проказа). Ну а душевые, сами по себе, были особыми камерами пыток.
Он поддал ногой муравейник и увидел, как муравьи заметались в панике. Затем присел на корточки и некоторое время с любопытством наблюдал, как мечутся по разворошенной земле растревоженные насекомые. Потом встал и нацелился башмаком прямо в центр колышущейся массы. И прежде чем продолжить свое меланхолическое путешествие, он еще несколько раз пнул муравейник. Плевать ему хотелось, если его исключат, он даже хотел, чтобы его исключили. Отец, конечно, будет метать громы и молнии, и он побаивался этого, но мать наверняка простит его. Он знал, что она скучает по нему, и никогда не хотела, чтобы он учился вдали от дома. На этом настоял отец. "Мальчику необходимо привить хоть какую‑нибудь дисциплину, – говорил он, – ему пора выработать характер. Вся его беда в том, что с ним слишком много цацкаются. Ему надо побыть среди других ребят его возраста. Ему необходимо дать понимание традиции". Ну да, в свои четырнадцать лет он уже хорошо усвоил, что понимается под традицией. Традиция, насколько он понял, это когда к толстым ребятам относятся, как к каким‑нибудь уродам, чтобы согнать набежавшие от жалости к самому себе слезы.
Лежа на траве и не обращая внимания на ее холодную сырость, он смотрел в серое небо; живот возвышался перед ним словно торчащий из травы бугор. "Плевать я хотел даже, если меня и отправят домой, – громко сказал он. – А пошли они все!" Он засунул руки еще глубже в карманы штанов и так лежал на спине, скрестив ноги; мысли в его голове плавно текли одна за другой.
Внезапно его пробрал озноб. Ему еще как‑то надо было убить полдня. Может, удастся пробраться в кино в Виндзоре. Сначала можно зайти в банк на Хай Стрит и разжиться парой фунтов, потом купить чего‑нибудь пожевать и уже потом попробовать проскочить в кино. Вся беда в том, что в этой проклятой форме трудно как‑нибудь проскочить незаметно. В любом варианте, если и дальше будет здесь валяться, то наверняка подхватит простуду. Ну что ж, кино так кино.
Вначале он и сам не понял, услышал ли он плач, или ему это почудилось; казалось, он возникает прямо у него в голове. Несколько мгновений он лежал, продолжая бессмысленно смотреть в небо, потом приподнялся на локте и огляделся вокруг. Он не увидел ничего, кроме травы, деревьев и в отдалении – железнодорожной насыпи. Он уже было решил, что все это плод его собственного воображения, как звук послышался снова – тоненький голосок, словно плач ребенка, и доносился он откуда‑то сзади. Он повернулся на живот, лицом к источнику звука, и метрах в ста от себя он увидел маленькую фигурку.
На ней было бледно‑голубое платье, и она что‑то крепко сжимала в руках. Ее длинные белокурые волосы падали на плечи и закрывали опущенное вниз лицо. Маленькое тельце девочки слабо вздрагивало при каждом тихом всхлипывании.
Мальчик встал на колени и крикнул ей:
– Эй, что случилось? Ты заблудилась?
Увидев его, девочка па мгновение перестала плакать, потом закрыла лицо руками и разрыдалась снова.
На таком расстоянии ему было трудно определить возраст девочки, но было похоже, что ей где‑то между пятью и десятью годами. Колин встал и направился к ней; примерно на полпути он остановился и снова спросил:
– Ну, что случилось?
Теперь он разглядел, что предмет, который она сжимала в руках – это кукла; он видел маленькие розовые ножки, торчащие из‑под рук девочки.
На этот раз она подняла голову, а рыдания ее лишь усилились. Стараясь не испугать ее снова, мальчик стал медленно приближаться и остановился метрах в двух от нее. Он испытывал некоторое замешательство, не зная, как обращаться с девочками, особенно такого возраста.
– Ну скажи же, что с тобой случилось? – смущенно спросил он.
Девочка подняла голову, и он увидел, что ей, должно быть, семь или восемь лет. Ее всхлипывания вскоре прекратились, но она все еще шмыгала носом, рассматривая его большими карими глазами и еще крепче прижимая к груди свою куклу.
– Ну, что случилось? Ты потеряла свою маму... мамочку?
Она ответила не сразу. Потом кивнула головой и едва слышно сказала:
– Мамочку...
"Глупышка, – подумал он, – ходит‑бродит тут одна. Господи, да она, должно быть, совсем замерзла в этом тоненьком платьице". Он огляделся вокруг в надежде, что увидит спешащую к ним взволнованную мать, но наполе никого, кроме них двоих, не было.
– Где... где ты потеряла свою мамочку? – в отчаянии спросил он, и когда она снова принялась плакать, подошел ближе.
– Эй, а как зовут твою куклу? – с глупым видом спросил он, потянув куклу за ногу.
Девочка еще крепче прижала куклу к себе, но мальчик успел заметить на пластмассовой щечке куклы какой‑то изъян.
– Твоя кукла ушибла головку, дай‑ка я посмотрю. Вдруг девочка попятилась от него, пряча куклу за спину.
– Я хочу к мамочке, – наконец выговорила ока и заплакала еще громче.
– Ну хорошо, хорошо, – нервно сказал он. – Мы найдем ее. Где ты видела ее в последний раз?
Девочка нерешительно оглянулась вокруг. Потом показала дрожащим пальчиком в сторону дороги между Итоном и Виком. Мальчик проследил за направлением ее руки.
– Тогда пойдем. Покажи мне место, где ты видела ее в последний раз. Она заколебалась, и ему показалось, что на ее печальном лице промелькнула едва заметная тень улыбки. Затем, слегка подпрыгнув, она устремилась туда, куда показывала своим пальчиком. Он пошел за ней более спокойным шагом. Девочка летела впереди него, время от времени останавливаясь и оглядываясь назад, как бы желая убедиться, что он идет следом. Иногда она останавливалась и ждала, пока он почти поравняется с ней, и затем снова убегала вперед. Они вышли на небольшую тропинку; он уже запыхался, стараясь не отставать от бегущей вприпрыжку девчушки. Она прошмыгнула в узкую калитку и он последовал за ней, не задумываясь, куда она ведет. И вдруг остановился как вкопанный, увидев надгробия.
Кладбище. Должно быть, мать с девочкой пришли к кому‑то на могилу, а потом девочка отошла и заблудилась. Скорее всего, у нее здесь похоронен кто‑нибудь из родственников, может, даже отец. Да, но куда же она меня привела? Вокруг больше никого не было видно – должно быть, мать уже отправилась на ее поиски. Затем он заметил, что бледно‑голубое платьице мелькнуло между старыми серыми надгробиями. Девочка остановилась и обернулась к нему, оставаясь совершенно неподвижной, как бы дожидаясь, когда он приблизится. Увидев, что он стоит на месте, она махнула ему рукой, приглашая следовать за ней. Вздохнув, мальчик нехотя поплелся вперед, обходя могилы.
– Подожди, – окликнул он ее. – Я не думаю, что твоя мама здесь.
Но девочка уже снова побежала.
Он увидел обширную, недавно вскопанную площадку и удивился. На ней виднелось, наверное, более двух сотен холмиков черной земли, несомненно это были совсем свежие могилы. И тут он сообразил – это же общее захоронение жертв авиакатастрофы! "Да, кошмар, – подумал он. – У бедняжки, наверное, кто‑то погиб в катастрофе". В центре площадки Колин заметил свободное место, где планировалось поставить большой надгробный камень с именами всех погибших. Ребята в его общежитии пугали друг друга страшными рассказами о том, как тела погибших хоронили вперемежку, потому что никто не мог поручиться, что в могиле рядом с изувеченным телом лежат принадлежащие именно этому телу голова или руки. От этих воспоминаний Колина даже передернуло, и все тело покрылось мурашками.
Он хотел было окликнуть девочку и позвать ее обратно на дорогу, прочь от этой могильной тишины, когда увидел ее снова. Она стояла среди холмиков взрыхленной земли – крохотная, одинокая фигурка, – прижимая к себе куклу и глядя на одну из могил. Мальчику показалось неудобным громко кричать на кладбище, как будто звук его голоса мог нарушить мирный покой мертвых; поэтому, осторожно обходя могилы, он двинулся к ней.
Она стояла к нему спиной и, казалось, не слышала, как он подошел. Он увидел, что она стоит между двух могил, расположенных чуть‑чуть особняком. Одна могила была нормального размера, а другая – гораздо меньше. Как для ребенка.
Она все еще стояла к нему спиной, и он подумал, что она плачет из‑за потери куда большей, чем кратковременная разлука с матерью. И вдруг его осенило: а может, это и есть могила ее матери? Может, ее мать была одной их жертв авиакатастрофы? Его сердце наполнилось жалостью к ней. Он хорошо знал, что такое одиночество.
Медленно он приподнял руку, намереваясь обнять ребенка за плечи; впервые в своей юной жизни он почувствовал сострадание. Но его поднятая рука почему‑то так и замерла на полпути. У него было такое ощущение, будто его пальцы прикоснулись к чему‑то холодному. Как будто погрузились в некую ледяную субстанцию. Он испуганно отдернул руку, но, как ни странно, ощущение холода потянулось за ней, как будто потянув за невидимые нити, он подтащил к себе огромную массу холода. Эта масса, казалось, окутала его всего с ног до головы, сначала коснувшись лица, затем опустившись на плечи и, наконец, заключив в свои холодные объятия все его грузное тело.
Заметив краем глаза какое‑то движение на земле, он, наконец, оторвал свой взгляд от опущенной головы девочки. Он посмотрел вниз и вдруг почувствовал, как окутавший его холод ледяной рукой сжал его тело, вызывая ощущение паралича. Глаза его от ужаса готовы были выскочить из орбит.
Земля у ног девочки начала шевелиться, как будто кто‑то внизу выталкивал ее вверх! Она маленьким ручейками ссыпалась вниз по сторонам возникшего бугорка. Мальчик почувствовал, что нечто, выбирающееся снизу, вот‑вот покажется наружу, но не мог даже пошевелиться! Казалось, его пригвоздил к земле собственный же вес.
Внезапно кукла, которую держала девочка, упала на землю, и это отвлекло его на минуту от зрелища шевелившейся почвы. Протяжный стон сорвался с его губ, когда он увидел лицо куклы. Половина его была обуглена, покрыта шрамами и волдырями, местам и оплавлена, как будто ее опалил страшный жар. Но глаза куклы были живыми! Темные, ищущие, они смотрели прямо на него. Ее губы, казалось, кривились в улыбке.
Он сделал шаг назад, споткнулся и тяжело упал; его полнота несколько смягчила его падение, но это движение освободило его от ледяного объятия, сковавшего его. Земля все еще шевелилась, и он увидел, как на поверхность вылезло нечто, напоминающее белого червяка, за ним еще один, и еще! И тут он сообразил, что это из‑под земли пробивается рука. Девочка шагнула в сторону и закрыла от него происходящее, потом медленно повернулась к нему. Волосы спадали ей на лицо. Потом она подняла голову и он услышал низкий хриплый смех, но этот смех никак не мог принадлежать ребенку. Это был смех грубого и мерзкого старика.
Она повернула к нему лицо, но он не в силах был взглянуть на него. Он не хотел видеть ее лица, потому что инстинктивно чувствовал, что может не пережить ожидающего его там ужаса. Он начал уползать прочь, сначала медленно, поскуливая и стараясь не поднимать глаз от каменистой посыпанной гравием дорожки. Чем дальше он отползал, тем, казалось, быстрее к нему возвращались силы. Он уже передвигался на четвереньках, смешная, неуклюжая в своей полноте фигура, быстро‑быстро уползающая прочь. Он только на миг оглянулся, и страх с удвоенной силой погнал его вперед. Ему казалось, что рядом с девочкой появилась вторая фигура, фигура, выбравшаяся из могилы у ее ног.
Он закричал, вскочил на ноги, снова споткнулся и упал под тяжестью собственного веса, ободрав колени о гравий. Но он почти не почувствовал боли, лежал, жадно ловя ртом воздух, и вдруг уловил еще какое‑то движение вокруг себя. Он увидел, что земля начала шевелиться.
Он снова вскочил на ноги, на этот раз устояв, и бросился бежать, но движения его были замедлены, как будто он пробирался сквозь воду, как будто какая‑то сила тянула его назад. Он, как мог, сопротивлялся этой силе, и только охвативший его ужас помогал ему преодолеть чувство беспомощности. Пробираясь от надгробия к надгробию, он продвигался к узкой калитке. Наконец, он добрался до нее и, проскочив наружу, в панике бросился бежать в ту сторону, откуда пришел, в поле. Он почувствовал себя увереннее, и его толстые ноги тяжело топали сначала по каменистой дорожке, а затем, когда он добежал до поля, по мягкой траве. Здесь, обессиленный вконец, он повалился на землю и остался лежать, давая возможность легким насытить кислородом его измученное тело. На какое‑то мгновение ему показалось, что ему удалось благополучно избежать опасности, но тут он услышал тихий шепот, шепот, исходивший, казалось, из его собственной головы. Он обернулся через плечо и заметил маленькую фигурку, одиноко стоящую на краю поля. Он с трудом поднялся на ноги и снова бросился бежать, и вслед ему несся хриплый смех, раздававшийся, казалось, за самой его спиной. Он снова закричал долгим высоким криком, более похожим на девчачий визг.
Поле пошло круто вверх и, чтобы продолжать двигаться дальше, ему приходилось хвататься руками за пучки травы. Раз он сорвался и заскользил вниз, но ему удалось нащупать ногой опору до того, как он съехал до самого низа. Одежда на нем промокла от пота, а штаны спереди от чего‑то еще похуже, но, наконец, он добрался до вершины подъема и оказался на железнодорожной насыпи.
Он переполз через отливающие серебром рельсы, полагая, что, оказавшись за насыпью, будет в безопасности. Но когда он достиг ее противоположного края и посмотрел вниз, он увидел там маленькую фигурку, которая смотрела вверх, явно поджидая его. Ее платье уже не было больше бледно‑голубого цвета, оно висело опаленными лохмотьями, а ее белые короткие носочки были порваны и покрыты копотью. Туфелек на ногах не было вообще.
Мучительный крик вырвался у него из груди, когда он увидел, что у девочки нет лица; там, где должны были быть рот, нос и глаза, зияла одна огромная обожженная рана.
Он зацепился за блестящий рельс и неловко упал на спину, ударившись головой о параллельный рельс, и в тот же миг свет померк в его глазах. Он лежал оглушенный, неспособный даже пошевелиться, его сознание почти не воспринимало нарастающую вибрацию рельсов, хотя все его чувства говорили ему, что этот гул, который становился все громче и громче, несет с собой смерть. Но какая‑то малая часть его сознания с вожделением ждала этого момента. В конечном итоге, ну что такого замечательного было в этой жизни?
Машинист слишком поздно заметил мальчика, так неловко лежащего поперек рельсов. Он мгновенно отключил двигатели и применил экстренное торможение, но локомотив уже переехал тучное тело мальчишки.

Глава 11

Это был маленький стандартный дом, ничем не отличавшийся от других домов, выстроившихся по обе стороны длинной и узкой улицы. Коричневая краска на двери потрескалась и облупилась, обнажив нижний слой темно – зеленого цвета, в который она была окрашена много лет тому назад. Келлер уже в третий раз нетерпеливо нажал на кнопку дверного звонка, затем на всякий случай погремел почтовым ящиком, пытаясь привлечь внимание обитателей дома. Он уже готов был уйти, решив, что Хоббс вышел и в доме никого нет, когда из глубины дома до него долетел слабый звук. Где‑то хлопнула дверь, и по длинному коридору зашаркали приближающиеся шаги. Глухой голос спросил:
– Кто там?
– Келлер, – ответил он, наклонившись к двери.
За дверью ненадолго воцарилась тишина, и затем он услышал звук отпираемого изнутри замка. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и он снова увидел эти светло‑серые глаза, разглядывающие его в образовавшуюся щелочку. В следующий момент дверь широко распахнулась, и на пороге перед ним возник Хоббс, лицо его не выражало никаких эмоций.
– Я знал, что рано или поздно, вы придете, – сказал он, отступив в сторону, жестом приглашая второго пилота войти. Хоббс закрыл на ним дверь, и коридор сразу погрузился в полумрак.
– Сюда, пожалуйста, – сказал он, открывая дверь слева.
Келлер вошел в комнату и невольно поморщился от слегка затхлого запаха давно не проветриваемого помещения, запаха одиночества и старости. Несомненно, эта комната не знала света. Хоббс бочком протиснулся мимо него и раздвинул тяжелые шторы; и все‑таки оказавшиеся за ними кружевные занавески заметно приглушили яркость хлынувшего в окна света.
Попросив подождать, медиум скрылся за дверью и через пару секунд появился снова с наполовину опорожненной бутылкой джина и двумя стаканами.
– Присоединитесь ко мне? – спросил он, наливая солидную порцию в один из стаканов.
Келлер отрицательно покачал головой.
– Нет, спасибо.
– Если хотите, у меня есть виски.
Келлер снова отрицательно покачал головой.
Хоббс пожал плечами и быстро отпил из своего стакана. Второму пилоту стало ясно, что это уже не первый его стакан за сегодняшний день.
– Присаживайтесь, мистер Келлер.
Келлер опустился в стоящее в углу выцветшее, но удобное кресло, а медиум вытащил для себя стул из‑за круглого покрытого тяжелой скатертью стола, стоящего посередине комнаты, и поставил его напротив кресла Келлера.
– Итак, вы все же поверили мне, – сказал он. – Что заставило вас изменить свое мнение?
– Я не уверен, что оно изменилось.
Хоббс молчал, ожидая продолжения.
– Дело... дело в самом городе, – неуверенно начал Келлер. – В Итоне стали происходить странные вещи. Все дело как раз в них и ни в чем ином.
– Странные вещи?
– Трое людей сегодня умерли один за другим, а еще двое, похоже, были напуганы до умопомрачения.
Хоббс прикончил свой джин; его серые пронзительные глаза неотрывно смотрели на Келлера.
– Эти... происшествия... как‑нибудь связаны между собой?
– Ну, все они произошли неподалеку от места катастрофы. И мне кажется отнюдь не случайным, что все они произошли один за другим с разрывом в несколько часов и очень близко друг от друга.
– А как умерли эти трое?
– У одного случился инфаркт на реке, двое других выпали из окна.
– Что‑то еще, мистер Келлер? Что‑то, имеющее касательство лично к вам?
– Да, так, кое‑какие ощущения.
– Да?
– Это очень неопределенно – я не знаю, что это такое. Ощущение дискомфорта? Может, вины.
– Почему вины?
Келлер сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.
– Вы знаете, капитан Роган и я, мы повздорили перед полетом. Ссора могла продолжаться и после взлета. Это могло повлиять на его или мои действия.
– Понимаю. Ссора произошла из‑за его жены, не так ли?
– Да.
Молчание.
– И вы не можете вспомнить, повторилась ли она снова на борту?
Келлер покачал головой.
– Все, что удается мне вспомнить, так это лишь отдельные фрагменты, но стоит мне только сосредоточиться, как все тут же исчезает.
– Возможно, ваше подсознание пытается защитить вас от сознания вины.
– Я уже думал об этом. Но лучше знать правду, чем жить все время в таком состоянии.
– И вы думаете, я смогу вам помочь?
– Вы сказали, что слышали голоса. Вы слышали голос капитана Рогана?
– Так, значит, вы все‑таки мне верите.
– Я не знаю. Просто столько всего произошло, что я уже ни в чем не уверен. Если вы действительно слышали голос командира, может, вы попытаетесь сделать это еще раз. И может, вы спросите об этом У НЕГО САМОГО.
– Странно, как легко люди начинают верить, когда им требуется помощь. Как тот безбожник, что, умирая, вдруг поверил в Господа Бога.
– Я не сказал, что поверил. Вы сами пришли ко мне, помните?
– Извините меня, мистер Келлер, я был не прав. Я прекрасно понимаю, что вы решились прийти ко мне только от безысходности. Мы привыкли к циничному подходу к нашей деятельности, но иногда мы устаем от этого. Но это ни в коей мере не оправдывает моего поведения.
– Не вините себя. Я был очень груб с вами в прошлый раз.
– Вы находитесь под сильным стрессом. Я думаю, гораздо более сильным, чем вы думаете.
Келлера озадачили эти слова, но по выражению лица Хоббса было невозможно понять, что он имел в виду.
– Вы можете мне помочь? – спросил он осторожно.
– Я не уверен. Не уверен, что мне этого хочется.
Келлер с удивлением посмотрел на него.
– Но в прошлый раз...
– В прошлый раз я думал о НИХ. А после встречи с вами у меня появилась возможность обдумать все еще раз. К тому же вам может не понравиться то, что мы, возможно, узнаем.
– Я готов рискнуть.
– Но есть еще и другие обстоятельства.
Озадаченное лицо Келлера выражало полное недоумение.
– Я говорил вам прошлой ночью, – сказал Хоббс, – что бросил заниматься этим делом; что некие силы становятся слишком уж могущественными. Я попробую объяснить вам, что со мной иногда происходит, когда я впадаю в состояние транса. Мое духовное тело покидает свою физическую оболочку, и я общаюсь с существами другого мира, которые как‑то связаны с моими клиентами. Однако в это же время другие, чаще всего неизвестные мне духи, могут общаться через мое тело с этим миром. Подобное стало случаться со мной все чаше и чаще, и в конечном итоге некоторые духи начали не только говорить через меня, но и управлять моим телом. Это делает меня слишком уязвимым для влияния со стороны злых сил. Именно поэтому я изо всех сил сопротивлялся духам жертв авиакатастрофы.
– Вы уже упоминали, что почувствовали какую‑то странность в этих голосах.
– Да... над ними начинает властвовать... какое‑то злое начало. Вот почему я не хочу поддаваться им и не отваживаюсь погрузиться в транс. Хотя у меня, возможно, уже не остается выбора, мое сопротивление теряет силу.
– Я ничего не понимаю.
Руки Хоббса заметно дрожали, и он переключил свое внимание на бутылку с джином. Он потянулся к ней, затем, передумав, взглянул прямо в глаза Келлеру.
– Существует два типа медиумов: ментальные и физические. Физические медиумы демонстрируют такие явления, как перемещение предметов в пространстве, материализация тел из эктоплазмы, возникновение звуков и тому подобные вещи. Я отношусь к числу ментальных медиумов: я вижу и слышу физически. Когда я выступаю в роли яснослышащего, я просто слышу голоса, и иногда клиенты слышат их вместе со мной; когда я ясновидящий, я воспринимаю облик духов. Это случается, когда я наиболее легко впадаю в транс. Моя воля подавлена, в верхней части позвоночника появляется ощущение какого‑то замка, и все вокруг подергивается туманом. Я утрачиваю контроль над собственным телом. Я... я немного боюсь, что такое может произойти и при общении с этими духами. – Он снова потянулся к бутылке и на этот раз налил себе джина в стакан.
– А они оставят вас в покое, если вы откажетесь от намерения помочь мне?
При этом вопросе Келлера рука Хоббса мгновенно замерла, он так и не поднес стакан к губам. Несколько секунд он изучающе смотрел на Келлера, а затем залпом осушил свой стакан.
– Возможно, и нет, мистер Келлер. Это второй момент, которого я боюсь, – сказал он наконец.
– Ради Бога, тогда давайте попробуем.
– Вы не представляете о чем вы просите.
– Я знаю, что время стремительно уходит! Не спрашивайте откуда я это знаю – назовите это инстинктом, если хотите, но я должен как можно быстрей получить ответ.
Казалось, тело Хоббса распрямилось. Похоже, он, наконец, преодолел свою нерешительность.
– Ладно, садитесь напротив меня, – сказал он.
Келлер быстро взял из‑за стола другой стул и сел напротив медиума, его тело охватила нервная дрожь.
– Что я должен делать? – спросил он.
– Ничего, – ответил Хоббс, отставляя в сторону бутылку и стакан, – постарайтесь полностью расслабиться и начните думать о людях, которые были с вами в том рейсе. Думайте о капитане Рогане.
Образ старшего пилота мгновенно возник перед мысленным взором Келлера: Роган сидит перед пультом управления, лицо его искажено, только чем – гневом или страхом? Зрительный образ был очень ярок, однако определить эмоциональное состояние командира более точно не представлялось возможным.
– Вы просто сосредоточьтесь, мистер Келлер, и минутку помолчите. Возможно, вы услышите, а может, и нет, его голос. Я скажу, когда вы сможете задать ему вопросы, но вы должны делать это через меня. Я постараюсь установить контакт на достаточно низком уровне, чтобы не допустить вмешательства других. Пожалуйста, чтобы не случилось, оставайтесь спокойным, этим вы только поможете мне.
Хоббс закрыл глаза и стал ровно дышать через нос. Почти сразу же его дыхание сделалось более спокойным и глубоким.
– Они сильны, – сказал он возбужденно, – они так сильны. И давно ждут нас. Их так много здесь... они стараются захватить меня... это происходит так быстро...
Келлер был потрясен и слегка напуган внезапностью всего происходящего. Он всегда представлял себе, что на таких сеансах все происходит медленно, постепенно, когда медиум как бы преднамеренно, специально для клиента, нагнетает ситуацию. А тут все было как‑то не по правилам: заурядный загородный дом, унылая, но вполне обычная гостиная, да и сам медиум какой‑то маленький и невыразительный. Он ожидал чего‑то более театрализованного. Но именно эта обыденность и придавала наибольшую достоверность всему происходящему.
– Пожалуйста, мистер Келлер, сосредоточьтесь! Думайте только о капитане Рогане. Представьте его себе. – Голос Хоббса звучал напряженно, это было заметно по его лицу. – Так много... так много.
Его руки, которые до этого он держал на коленях, вдруг очутились перед ним на столе, пальцы вытянуты и дрожат, говоря о том невероятном внутреннем напряжении, в котором он находится.
– Роган... только Роган... – он произносил эти слова так, как будто пытался внушить свою волю кому‑то другому.
Вдруг его тело расслабилось и он слегка подался вперед.
– Я... нашел... его... мистер Келлер... я... нашел... – Его тело снова напряглось и черты лица заострились. – Нет... только Роган... я ищу... только Роган...
Келлер зачарованно смотрел на несчастного медиума, который необыкновенно страдал от этой психической пытки. Он вдруг вспомнил, что должен сосредоточиться на покойном старшем пилоте, и постарался сделать все возможное, чтобы удержать в памяти его образ.
Хоббс задышал еще глубже, еще чаще. Его тело выгнулось назад, и лицо запрокинулось к потолку. Вдруг он резко опустил голову, почти коснувшись подбородком груди, все его тело обмякло.
Хоббс медленно открыл глаза и уставился на Келлера.
У Келлера по спине поползли мурашки, ледяные пальцы страха вцепились в затылок. Перед ним сидел уже не Хоббс, с ним произошла полная метаморфоза. Это было нечто отвратительное. Нечто гнусное и мерзкое.
В самой комнате стало как‑то темнее, тени словно сгустились, и в ней резко похолодало.
– Келл... ер, – голос был тихий и шелестящий, как шепот. Он в ужасе уставился на сидящего перед ним человека, который одновременно и был Хоббсом, и не был им. Его глаза вперились в лицо Келлера, а влажный рот скривился в ухмылке. – Убей... его... Келлер... он... сделал... это.
От ужаса второй пилот просто онемел. Во рту пересохло, горло перехватила болезненная судорога. "Убить, кого?"
Изо рта Хоббса по его подбородку потекла слюна.
– Убей... Келлер... ты... Дэйв... Дэйв... не делай... – Теперь голос изменился! Медиум вдруг осекся на полуслове и заговорил совершенно другим голосом. Глаза его уже снова были закрыты, но его лицо по‑прежнему отражало испытываемые им страдания. – Дэйв, катастрофа... была... – Келлер узнал голос Рогана. Он перегнулся через стол, сердце его колотилось. – Не... вики... прочь... – Голос снова изменился, превратившись в злобное рычание. – Оставь эту стерву нам!
Внезапно Хоббс широко открыл глаза и злобно уставился на Келлера. Теперь тон его речи был резким и требовательным, не допускающим никаких колебаний.
– Келлер, Келлер, Келлер! Ты наш, ты ублюдок, ты наш!
– Голос был тихий, еле слышный, но в нем явственно слышалась переполнявшая его злоба. – Он убил нас, Келлер, а ты убьешь его!
Келлеру стало трудно дышать. Как будто на его горле сомкнулись холодные пальцы и начали медленно сдавливать его. В воздухе повеяло затхлостью, затем он наполнился омерзительным зловонием экскрементов. Он вцепился в невидимые руки, и неожиданно это помогло.
– Убить кого? – судорожно вздохнув, спросил Келлер.
– Кто это говорит?
Чудовище, сидящее напротив, захохотало. Хриплым мерзким смехом. Оно злобно ухмыльнулось в лицо Келлеру.
– Он. Должен. Умереть! Ты думаешь, что тебе удалось улизнуть, ублюдок? Ты думаешь, что ты свободен? Подумай хорошенько! Иди к нему, и тогда ты вернешься к нам! Спастись от смерти? Нет ему спасения! Тебе тоже!
От зловония Келлера затошнило. Невидимые руки схватили его за запястья и крепко прижали их к поверхности стола.
– Дэйв! – теперь это был голос Рогана. Хватка на его запястья ослабла, и Келлер убрал руки со стола. – Помоги... нам... Дэйв... помоги... нам!
– Этот недоносок не способен помочь! – Это уже другой голос. – Хотя он может убить. – Смех. – Ведь ты убьешь, не так ли, Келлер? – В голосе звучали жалостливые, капризные интонации. Но это было лишь притворство. – Отвечай, мерзавец! Слышишь, отвечай! Тебе не будет покоя, Келлер, никогда. Умри с нами. Почему ты не хочешь? Почему не хочешь? Мы не позволим тебе жить!
Внезапно голоса стали звучать не только через медиума; они неслись изо всех углов комнаты, в то время как Хоббс просто сидел на стуле и ухмылялся. Это был шепот, всего лишь шепот, но в нем слышалась мольба. И испуг. Хоббс громко расхохотался.
– Слушай их, Келлер, я ими правлю. У меня власть. – Хоббс яростно выплевывал слова.
– Кто ты? Где Роган? – Келлер навалился на стол, его вдруг охватил гнев, смешанный со страхом.
– Роган с нами, Келлер. Ты тоже должен был быть с нами. Присоединяйся к нам, Келлер.
– Кто ты? – снова спросил второй пилот, в его словах звучала решимость.
– Тот, кого ненавидят. Разве ты не понимаешь? – захихикал Хоббс.
– Это кто? – переспросил Келлер.
– Келлер, он убил меня, – раздался голос сзади, и Келлер резко повернул голову. – Она была в дипломате. Помнишь? Он... положил... – голос начал затухать, – ...ее...
– Найди его, Дэйв.
– Найди его!
– Ты должен.
– Помоги нам!
Голоса исходили от стен, сбивчивые, полные отчаяния, они звучали разом, накладываясь друг на друга. И все это время оборотень, сидевший в Хоббсе, не прекращал смеяться.
– Ты видишь, Келлер, они хотят покоя. Ты видишь, как они испуганы?
– Они боятся меня. Ты узнал меня, не так ли? Узнал ведь?
Вдруг рука Хоббса потянулась вперед и схватила со стола бутылку с джином, подняла ее вверх и затем резко ударила о край стола, отбив у нее горлышко. Оцепенев от ужаса, Келлер смотрел, как Хоббс медленно поднес разбитую бутылку к своим губам. "Нет!" – закричал он, увидя, как медиум с силой прижал острые края бутылки ко рту и начал пить. Кровь, смешанная с джином, потекла по его подбородку.
Затем с диким воплем Хоббс вскочил на ноги. Его рот представлял собой сплошное кровавое месиво, взгляд вытаращенных глаз был устрашающим, а плечи ходили ходуном от прерывистого и частого дыхания. Он уставился сверху вниз на Келлера, из его рта вырывалось булькающее рычание. Он что‑то говорил, по смысл произносимых им слов понять было невозможно, однако, когда он начал обходить стол, направляясь к Келлеру и выставив перед собой, как оружие, зазубренную бутылку, его намерения стали предельно ясны.
На мгновение Келлер застыл на месте, словно несчастный мышонок, парализованный страхом перед готовящейся к броску змеей, но в следующий миг вновь обрел способность действовать. Он вскочил на ноги и, спасаясь от надвигающегося медиума, резко рванул стол вверх и опрокинул его на Хоббса. Наткнувшись на неожиданное препятствие, тот с легкостью отшвырнул его в сторону и бросился на Келлера. С обезображенных губ медиума сорвался дикий звериный рык.
Келлер схватил стул, держа его перед собой, как щит, но какая‑то нечеловеческая сила вырвала стул из его рук и швырнула через всю комнату, где он разлетелся на куски, ударившись о стену. Шепот, казалось, стал громче, он заполнял голову, путал мысли, требовал, чтобы он оставался на месте. Келлер споткнулся и тяжело упал, сильно ударившись коленями, но ему удалось, подставив руки, хоть немного смягчить удар. Он сделал последнюю попытку увернуться от существа, которое некогда было Хоббсом, но уже навалилось на него. Келлер почувствовал, как могучая рука схватила его за волосы и с силой запрокинула голову вверх и назад, так что прямо перед собой он увидел лицо, ставшее воплощением зла. Его шея выгнулась, обнажив незащищенное горло. Прямо перед собой, словно какой‑то фантастический кинжал, он увидел перевернутую разбитым кондом бутылку, содержимое которой лилось прямо на его запрокинутое лицо. Голоса в его голове хохотали.
Келлер отчаянно закричал, увидев, как бутылка начала опускаться, однако ей не суждено было достичь цели. Пройдя половину пути, она остановилась и зависла, рука, державшая ее, дрожала, пальцы, обхватившие стекло, побелели от напряжения. Вдруг стекло лопнуло и бутылка разлетелась на мелкие осколки, которые посыпались прямо ему на лицо, а рука Хоббса, державшая бутылку, превратилась в красный изуродованный кулак. Он услышал крик боли, и его голова, освободившись от державших ее мертвой хваткой рук, дернулась вперед. Хоббс упал на колени рядом с ним, придерживая покалеченную руку за запястье, слезы текли по его лицу и смешивались у рта с кровью.
Келлер лежал на боку, не в силах пошевелиться от пережитого шока.
– Келлер! – слова было трудно разобрать, но голос принадлежал Хоббсу. – Что со мной случилось? Мое лицо! Моя рука!
Второй пилот понял, что то, что находилось в теле медиума, наконец покинуло его, вернулось в преисподнюю, туда, откуда и пришло. Голоса уже уносились прочь, горестно погружаясь в забвение. И в тот момент, когда его собственное сознание начало меркнуть, и перед его взором медленно поплыли призрачные тени, он услышал совсем другой голос. И в последний момент перед тем, как эти тени слились в сплошное непроглядное темное облако, поглотившее свет, он узнал этот голос.
Это был голос Кэти.

Глава 12

Тьюсон нагнулся, внимательно разглядывая неглубокую бороздку на поверхности земли. Он провел пальцем вдоль ее затвердевших на зимнем холоде краев до того места, где она, превратившись в узкую щелку, исчезала наконец под слоем почвы. Таких отметин на поле было великое множество; некоторые из них глубокие, как будто пропаханные плугом, другие, вроде этой, маленькие и, на первый взгляд, не представляющие никакого интереса. Однако часто даже самые неприметные следы в конечном итоге могли заключать в себе важнейшую информацию: ведь при ударе самолета о землю, его обломки с большой силой были разбросаны по всему полю.
Он засунул палец в крохотную, не больше наперстка, дырочку и нащупал там что‑то твердое. Расковыряв замерзшую землю, он расчистил вокруг предмета небольшую площадку и огорченно вздохнул при виде своей находки. Он‑то рассчитывал найти какую‑нибудь механическую деталь, что‑нибудь, что могло оказаться частью взрывного устройства, а вместо этого нашел кольцо. Украшавшие его бриллиантики были забиты грязью. Он положил кольцо в конверт из плотной бумаги и оно звякнуло, ударившись о другие не менее ценные вещицы, найденные им здесь сегодня утром – затерявшееся имущество погибших. Даже спустя столько времени члены комиссии продолжали находить подобные безделушки, хотя Тьюсон знал, что многие ценности, не пострадавшие при катастрофе, но разбросанные по довольно обширной территории, останутся утерянными навсегда. Любая найденная вещица передавалась в Объединенный Совет авиакомпаний, где сверялась со списком ценных вещей, составленным с максимально возможной точностью на основе заявлений ближайших родственников или друзей погибших.
Тьюсон резко поднял голову, услышав, что его зовут. Через поле, на ходу призывно размахивая руками, к нему спешил один из его коллег. Поднявшись с колен, он с трудом побрел по заиндевевшим бороздам, продолжая шарить взглядом по земле в надежде заметить блеск металла, отыскать нечто такое, что могло бы ему помочь, подтвердить его предположения.
– В чем дело? – крикнул он, подойдя чуть ближе к своему коллеге, одетому в шерстяной спортивный костюм.
– В чем дело? Ты видел сегодняшний номер "Экспресса"? – донесся до него запыхавшийся голос. – Меня прямо из гостиницы послал за тобой Слейтер. Он хочет тебя видеть.
– О, Боже! Чем я насолил ему на этот раз?
– Думаю, ты скоро узнаешь, дружище. На твоем месте, я бы поторопился к нему.
– Да что там, в этой газете? – спросил Тьюсон, чувствуя, как в его мозгу подозрение уже зажгло красный сигнал опасности.
– Он тебе сам расскажет, если ты действительно еще ничего не знаешь, – ответил сотрудник следственной комиссии, многозначительно глядя на Тьюсона.
Тьюсон торопливо заспешил через все поле к старому мосту, соединяющему Итон с Виндзором. Вчера он мирно завтракал со своим старым знакомым, когда их беседу неожиданно прервали донесшиеся с улицы звон разбившегося стекла и крики людей. Выбежав на улицу и увидев Дэйва Келлера, склонившегося над мертвыми телами женщины и абсолютно голого мужчины, он тут же совершенно забыл о своем сотрапезнике. Мысль, не дававшая сейчас ему покоя и вызвавшая недобрые предчувствия, была связана как раз с тем, что этот старый приятель был свободным журналистом, а обсуждали они с ним причины авиакатастрофы! Тьюсон очень хорошо знал свою слабость – когда дело касалось его собственных теорий, он всегда был чересчур эмоционален, и это выражалось в его излишней болтливости. Осмотрительность, к несчастью, никогда не была свойственна его натуре.
Войдя в номер гостиницы и увидев выражение лица Слейтера, он понял, что его опасения были не безосновательны.
– Я бы хотел знать, что это значит, – сердито потребовал ответа руководитель комиссии по расследованию авиакатастрофы, швырнув Тьюсону газету через свой импровизированный рабочий стол.
Тьюсон с трудом сглотнул слюну и поднял газету дрожащими от волнения руками. В желудке сразу же образовался тугой узел, который затягивался все туже и туже, вызывая ощущение почти физической боли, по мере того как он читал набранный жирным шрифтом заголовок: "СЧИТАЕТСЯ, ЧТО ПРИЧИНОЙ ИТОНСКОЙ АВИАКАТАСТРОФЫ БЫЛА БОМБА". Внутри немного отпустило, когда до него дошел смысл написанного: это была его версия и ничья больше. Информация, на основе которой была написана статья, а зто явствовало из первых же строк, могла быть получена от кого‑то из членов следственной комиссии. И хотя источник информации не раскрывался, каждому в отделе было ясно, кто им мог быть. Он лишь мельком отметил размещенную рядом небольшую заметку о загадочной смерти супружеской пары из Итона, выпавшей из окна. У его друга, свободного журналиста, был явно удачный в финансовом отношении день.
– Итак? – Ледяной тон со всей определенностью предполагал незамедлительное получение объяснений.
– Я... э‑э‑э... – Тьюсон не мог оторвать взгляда от заголовка.
– Это вы допустили утечку информации, не так ли?
Он покорно кивнул головой, увидя под статьей подпись своего старого приятеля. Теперь все сомнения отпали.
– Я ему не рассказывал и половины того, что здесь написано, – слабо отбивался он, одновременно быстро пробегая глазами статью. – Большая часть – чисто журналистские домыслы.
– Неужели? А с каких это пор газете нужны достоверные факты для того, чтобы напечатать статью? – Слейтер тяжело навалился на стол. – Я уже и раньше предупреждал вас, Тьюсон, о том, что вы открываете рот там, где не нужно, и не тогда, когда нужно. Из‑за этой статьи мы получим взбучку от Министерства и от авиакомпании! Я знаю, в прошлом вы не раз оказывались правы с этими вашими скороспелыми теориями, но вы никогда раньше не заходили так далеко, чтобы безрассудно делать их достоянием прессы, не располагая достаточно убедительными аргументами! Это недопустимо.
– Но я же сказал ему, что это только гипотеза – что у нее нет еще доказательств!
Слейтер был уже на ногах, опираясь о стол побелевшими от напряжения костяшками пальцев, он загрохотал:
– У вас вообще не было никакого права говорить с ним на эту тему! В этой организации мы обязаны соблюдать требования секретности. Вы прекрасно знаете об этом! И, черт возьми, что дает вам основание считать, что вы уж настолько правы?
– Все, что мы узнали на данный момент, лишь подтверждает мою гипотезу взрыва! Получение доказательств – это только вопрос времени!
– А вам никогда не приходило в голову, что у меня могут быть свои идеи на этот счет? – Слейтер через стол в упор смотрел на Тьюсона. – Идеи, гораздо более обоснованные, чем ваши сенсационные умозаключения!
Тьюсон лишь озадаченно воззрился на своего начальника.
– Вы никогда не говорили мне ни о чем подобном, – сказал он.
– Некоторые из нас, прежде чем высказывать свои предположения и заявлять о них всему миру, сначала собирают факты, а затем ищут им доказательства! – Слейтер делал видимые усилия, чтобы успокоиться, затем резко опустился на стул, жестом предложив Тьюсону сделать то же самое.
Когда незадачливый обладатель очков уселся на стул, стоящий напротив стола, Слейтер, стараясь сдерживать рвущийся наружу гнев, заговорил тихим, ровным голосом:
– В определенной степени я разделяю ваше предположение о возможном наличии бомбы на борту самолета, поскольку многие обстоятельства указывают на это. Но они также указывают и на возможность другой причины аварии.
Тьюсон неохотно слушал его рассуждения.
– В марте 1974 года, – продолжал Слейтер, – в окрестностях Парижа разбился самолет Ди Си 10 турецкой авиакомпании. Факты, собранные Американским федеральным управлением авиации в ходе расследования причин аварии, очень напоминали те, которыми мы располагаем на сегодняшний день. Я помню, что тогда тоже шли разговоры о том, что в самолет, возможно, была подложена бомба. Однако, позже в конечном итоге было доказано, что в действительности вследствие дефекта в конструкции самолета во время полета оторвалась задняя дверь грузового отсека, в результате чего произошла взрывная разгерметизация. Пол пассажирского салона разрушился, и пассажиров, так и пристегнутых к сидениям, просто высосало наружу. Кабели управления, проложенные под полом от кабины пилота до самого хвоста, были разорваны, и именно это явилось причиной того, что самолет полностью потерял управление и рухнул вниз. – Он предостерегающе поднял руку, пресекая любые возражения, готовые сорваться с губ молодого следователя. – Подумайте об этом, Тьюсон. Синие и желтые отметины вдоль крыла были сделаны дверью самолета, окрашенной в цвета компании, а внезапная потеря связи – следствие того, что кабели управления были разорваны, что, в свою очередь, вероятно, привело к отказу других электрических цепей. Я признаю, все наводит на мысль о взрыве, но взрыв, произошедший в результате разгерметизации, это НЕ ПРЕДНАМЕРЕННЫЙ ВЗРЫВ!
Тьюсон продолжал хранить молчание, в его голове мысли проносились одна за другой. Да, это вполне могло быть и так! Все даже выглядело скорее именно так. Но какое‑то шестое чувство говорило ему обратное.
– Кроме того, Тьюсон, я не отбрасываю вашу гипотезу, – веско продолжал Слейтер, – и очень скоро мы узнаем правильный ответ. Но существует одно существенное обстоятельство, дискредитирующее вашу гипотезу, а именно: в настоящее время при наличии на авиалиниях всех этих контрольных устройств практически невозможно пронести бомбу на борт самолета! Как вам известно, абсолютно все крупные авиалинии до недавнего времени страдали от воздушного пиратства и подвергались угрозе взрыва бомбы на борту вплоть до 1975 года, когда они, наконец, объединились в борьбе с этим злом, результатом чего явилось совместное создание очень сложного технического оборудования, позволившего практически полностью исключить подобные случаи. И у вас хватило наглости заявить, что все их усилия были напрасны! – Слейтер повысил голос, он едва сдерживал вновь закипающий в нем гнев. – У нас репутация серьезной организации, и мы не позволим подставить ее под удары критики, готовой разразиться из‑за вашего безответственно проявленного самомнения!
Он долго и строго смотрел в покрывающееся краской смущения лицо Тьюсона.
– С сегодняшнего дня и до конца данного расследования вы освобождаетесь от своих обязанностей. Возможно, вскоре мы найдем возможность использовать вас при расследовании какого‑либо другого случая. Если это произойдет, я сообщу вам.
Теперь уже взорвался Тьюсон. Вскочив на ноги, он агрессивно перегнулся через стол.
– Вы еще не доказали, что я не прав!
– А вы не доказали, что правы! – возразил Слейтер, глядя прямо в пылающие яростью глаза молодого человека. – К тому же это не подлежит обсуждению. Не имеет значения, кто прав, а кто нет. Речь идет о разглашении вами государственной тайны и о вашей ответственности перед комиссией! А теперь соберите свои вещи и исчезните, пока вас снова не позовут.
Тьюсон круто повернулся на каблуках и устремился в соседнюю комнату, где держал кое‑какие личные вещи, а вслед ему неслись гневные слова Слейтера:
– А если вы захотите подать в отставку, это ваше личное дело!
Захлопнув за собой дверь, Тьюсон на мгновение прислонился к ней спиной, стараясь успокоиться.
– Ублюдок! – сказал он вслух, сердито сорвав очки и яростно протирая их концом своего галстука. Он прошел к центру комнаты, по пути пнув ногой маленький кофейный столик. – Я докажу, что я прав, – сказал он сам себе. – Я еще покажу этому безмозглому старому кретину! Посмотрим, как он будет выглядеть, когда выяснится, как все произошло на самом деле, и что человек, предположения которого так блистательно подтвердились, был отстранен им от дела!
Сложив свои нехитрые пожитки в основательно поношенный портфель, он вышел из комнаты через дверь, ведущую прямо в холл гостиницы. Спустившись по лестнице, прошел в бар, швырнул портфель под стойку и заказал большую порцию виски.
Виски обжег горло, и он потянулся за содовой, свирепо глянув на ухмыляющегося бармена в белом пиджаке. Пододвинув к себе высокий стул, он уселся за стойку, решительно и вызывающе взгромоздив на нее локти и выжидая, когда бармен ухмыльнется опять. Бармен взял чистый стакан и принялся тщательно его протирать, повернувшись спиной к Тьюсону. Постепенно остывая, Тьюсон потихоньку потягивал виски, и хотя его дыхание все еще было прерывистым и учащенным, успокаивающее действие алкоголя уже давало о себе знать. Его мысли по‑прежнему проносились беспорядочно и хаотично, но постепенно возмущение незаслуженной обидой стало утихать, и он начал размышлять более конструктивно.
Если бы только ему удалось выяснить, каким образом бомба попала на борт самолета. Это был ключевой момент его теории: дело в том, что в наше время сделать это чертовски трудно. Наземная служба? Нет, по завершению работ по техническому обслуживанию и уборке самолет всегда проверялся. Багаж? Невозможно, весь багаж сначала просвечивался. Сам экипаж? Да, этим путем она могла туда попасть. Но зачем кому‑то из экипажа могло понадобиться приносить с собой бомбу только для того, чтобы взорваться вместе со всеми? Медицинский контроль был очень жестким и не допускал ни малейшей возможности, чтобы человек с неуравновешенной психикой продолжал летать, к тому же даже экипаж время от времени проходил досмотр багажа. Тогда кто, черт побери?..
И вдруг он понял!
Сначала это была только смутная догадка, но она вызревала в его голове, пока не сложилась в целостную картину. Да, это было возможно! Это могло быть сделано именно так! Он возбужденно вскочил со стула. Может, подняться наверх и рассказать Слейтеру? Нет уж, хрен с ним! Сначала доказать – это единственный правильный путь. Он, может, и ошибается... одно с другим. Он задумчиво молчал, проигрывая в голове возможные варианты. Был один человек, который мог бы рассказать больше, чем ему было известно.
С удовлетворенной улыбкой Тьюсон вышел из бара и, пройдя через вертящиеся двери, покинул отель, забыв на полу у стойки свой портфель.

Глава 13

Люди в городе нервничали. Они собирались небольшими группками, возбужденно перешептывались и расходились еще более напуганными, чем прежде. Только в пивнушках и кафе, после рюмки‑другой, помогавших подавить растущую тревогу, их голоса начинали звучать немного громче, чем обычно. Женщины, встречаясь в магазинах и на Хай Стрит, заражали друг друга собственными страхами; мужчины же обсуждали происходящие странные события за рабочими столами или у станков, и хотя многие скептически относились к предположениям о том, что в город вселилось зло, всех озадачивала последовательность происшедших событий. Вчера был сбит поездом подросток из Колледжа, причем его голова и ноги были полностью отрезаны от туловища. В тот же день на Хай Стрит из окна выпала супружеская пара; обнаженное тело мужчины было совершенно изможденным, как будто он очень долго болел. Эта пара, муж и жена, вели достаточно уединенный образ жизни, но женщина была из местных старожилов и уже много лет держала антикварный магазинчик. Они всегда казались такой приятной, если не сказать консервативной, парой, их отношения были спокойными и благопристойными. Умереть таким эксцентричным образом, с их стороны это было по крайней мере странно.
Затем преподобный Биддлстоун, которого нашли без сознания на полу в его же церкви, и которого до сих пор держат под действием сильного успокоительного. И еще девушка, обнаруженная в автомобиле на дальнем конце поля. Она все еще не в состоянии рассказать, что же с ней там приключилось. Полиции удалось найти и допросить ее дружка, и он рассказал, что в окне их машины вдруг неожиданно появилось какое‑то лицо, а сама машина каким‑то непостижимым образом поднялась над землей. Он в страхе убежал, а девушка отказалась последовать за ним. Естественно, полиция задержала его для дачи дальнейших показаний. На следующее утро на берегу реки нашли мертвого мужчину. Говорят, что у него случился сердечный приступ, но, как утверждает молва, застывшее на его лице выражение ужаса свидетельствует о том, что причиной приступа был страх. Он в буквальном смысле слова умер от страха.
Констебль Уикхэм ощущал это нарастающее беспокойство и сам разделял его. Оно не покидало его вот уже несколько дней: это было чувство растущей напряженности, которая вот‑вот достигнет своего предела. В воздухе ощущалось какое‑то предгрозовое затишье, готовое взорваться в любой момент, и он понимал, что когда это произойдет, последствия будут ужасны. Охрана поля явилась для него малоприятным заданием: его подавляли зловещая тишина этого места и царивший здесь необъяснимый холод – не тот обычный зимний холод, а какой‑то гораздо более глубокий, нагоняющий страх и вызывающий мрачные фантазии. Глядя через поле на искореженные груды обломков и на этот отливающий серебром корпус самолета, ставший огненной гробницей для своих пассажиров, он как будто наяву слышал отчаянные крики метавшихся в панике людей, объятых ужасом неминуемой смерти. Перед его мысленным взором стояли сотни этих испуганных лиц; он слышал их плач, мольбу о помощи, молитвы. Он слышал голоса и стоны умирающих. Чувствовал их боль. Страдал вместе с ними.
Даже животные не подходили близко к этому полю. Собаки останавливались на самом его краю, тела их цепенели от страха, глаза делались большими и жалобными, шерсть вставала дыбом, шеи напрягались. Наездникам, имевшим обыкновение прогуливаться верхом вдоль огибающих поля тропинок, приходилось прилагать немалые усилия, чтобы удержать своих охваченных паникой и не слушающихся узды лошадей.
Поле стало последним прибежищем для погибших, и констебль Уикхэм чувствовал, знал, что смерть еще не покинула этих мест.

* * *

Старик теперь редко покидал свой дом. С той самой ночи, когда произошла катастрофа и он стал свидетелем всех этих ужасов, какая‑то часть его как будто надломилась, и слабость овладела его дряхлеющим телом. Врач сказал ему, что это последствия пережитого им шока и напряжения, связанного с его безумным кроссом к месту падения аэробуса. Этим бегом он надорвал свои силы, а вид кровавой трагедии вызвал у него сначала шок, а затем и психическую депрессию. Со временем угнетенное состояние пройдет, и силы вернутся к нему, но для того, чтобы преодолеть свою меланхолию, ему потребуется собрать всю свою силу воли.
Как ни странно, он почти ничего не помнил о той ночи. Помнил, как сидел на мосту и глядел в небо, как услышал затем низкий и сильный гул самолета и увидел короткую вспышку в тот момент, когда самолет раскололся. А после этого в памяти сохранились лишь смутные картины пожара, разбросанных повсюду останков человеческих тел и груд искореженного металла. С тех пор он часто видел один и тот же кошмар: из полыхающего пламени к нему направляется темная фигура, она становится все больше и больше и, наконец, останавливается рядом с ним. Она протягивает к нему руку и он видит, что вся плоть на ней сгорела, а к нему тянутся лишь обгоревшие до костей пальцы. В том своем сне он смотрит в лицо этой темной фигуры и видит перед собой два больших, глядящих на него в упор глаза, вставленных в пластмассовую голову куклы, розовые губки которой кривятся в злой, издевательской ухмылке. И тут он, весь в поту, просыпается, все еще видя перед собой таращащиеся на него из темноты спальни эти ужасные безжизненные глаза.
А иногда, в самый момент пробуждения, ему кажется, что он слышит шепот.
Теперь он выходит из своего крохотного домишки на Итон Сквэр лишь два или три раза в неделю, и то только в дневное время, и только по необходимости, чтобы купить еду. Ему кажется, что его там кто‑то поджидает; мысль о том, чтобы выйти из дома, когда стемнеет, приводит его в ужас, хотя ему очень не хватает его ночных прогулок к старому мосту. Ему сказали, что на месте катастрофы он потерял сознание, и его нашел и отнес подальше от пожарища второй пилот с того Боинга, единственный, кто уцелел. Ему не пришлось встретиться с молодым человеком, чтобы поблагодарить его, но, по какой‑то необъяснимой причине, он вызывал у него огромное сочувствие. Разве можно считать, что тебе повезло, когда более трехсот человек погибли? Легко ли жить на свете с таким грузом?
Старик вздохнул, отчаявшись найти ответ на этот вопрос; его мог знать только сам второй пилот. Он наклонился и пошевелил кочергой пылающие угли, затем откинулся на спинку кресла с деревянными подлокотниками – глаза полузакрыты, руки нервно сложены на коленях. Была лишь середина дня, но при мысли о наступающей ночи его сердце учащенно забилось.

* * *

Мальчики в Колледже были напуганы, однако атмосфера страха восхищала их, и они изо всех сил старались еще усилить ее, рассказывая фантастические истории одна страшнее другой. Они были в восторге от авиакатастрофы, этого самого захватывающего события, которое когда‑либо происходило в истории Итона. Младших учеников практически оставила равнодушной ужасная смерть такого количества людей, их взбудоражила та широкая известность, которую приобрел город в результате этого происшествия. В ночь катастрофы они высыпали из своих домов одетые в странные наряды, состоящие из пижам и черных фрачных курточек; воспитателям так и не удалось удержать их стремительного побега на место катастрофы. Раскрыв рты, они смотрели на горящие обломки, красные отблески пламени отражались на их испуганных детских лицах, широко раскрытые от возбуждения глаза сияли. И только безудержный гнев директора и угрозы воспитателей заставили их вернуться в свои кровати, откуда те, кто мог, продолжали и дальше наблюдать за ходом событий из своих окон, в то время как остальные, возбужденные происшедшей трагедией, продолжали обсуждать ее до самого рассвета.
Директор с несколькими воспитателями и старшеклассниками вернулись на место катастрофы на случай, если вдруг понадобится их помощь, но полиция вежливо, но твердо попросила их вернуться обратно в Колледж и не мешать бригадам скорой помощи выполнять их нелегкую работу по сбору мертвых тел и поиску оторванных конечностей.
Для учеников (за исключением тех, которых против их воли забрали домой родители, не видевшие в катастрофе ничего хорошего и не желавшие, чтобы их отпрыски были свидетелями неизбежной рекламной шумихи вокруг нее) последующие дни были заполнены разговорами и предположениями о том, как и почему разбился Боинг. Через несколько недель то состояние подъема, в котором пребывал Колледж, наконец, улеглось, на смену ему пришла какая‑то странная подавленность, которая обеспокоила Энтони Григс‑Мида, директора Колледжа, даже больше, нежели предшествовавшее ему нездоровое радостное возбуждение, столь непосредственно выказанное подростками. Многие из учеников, и не только малыши, стали страдать от ночных кошмаров, что было вполне естественно после такого ужасного события, но директор обратил внимание на то, что даже некоторые представители персонала стали более раздражительными и нервными.
А теперь эта странная смерть Тетчера. Он не пользовался особой популярностью среди других подростков, и директору было известно, что они безжалостно издевались над ним из‑за его чрезмерной полноты. Но подросток должен был сам постоять за себя, доказать, что он мужчина. В жизни иногда приходится сталкиваться с ее жестокими проявлениями и преодолевать их, и юный возраст здесь не дает никакого права на скидку. Но как мальчик оказался на железной дороге? Он должен был быть вместе с другими учениками на спортивном поле, а не болтаться в одиночку по окрестностям. Его воспитатель непременно получит дисциплинарное взыскание, ведь Тетчер находился под его ответственностью. Григс‑Мид безуспешно пытался выбросить из головы тревожившую его мысль, мысль, возвращающуюся вновь и вновь и подрывавшую основы его педагогического метода, который можно было сформулировать как "каждый должен помогать себе сам". Неужели жизнь мальчика стала настолько невыносимой, что он решился на самоубийство?
Это предположение огорчило его и заставило задуматься, не слишком ли суровым оказался его метод. Насколько он сам ответственен за смерть мальчика? Завтра в церкви он непременно поговорит со всеми о жестоком отношении друг к другу, о том, что любовь к ближнему важнее, чем сама жизнь. Он подошел к окну своего кабинета и выглянул наружу, стараясь стряхнуть с себя накатывающее на него волнами какое‑то странное ощущение. У него было предчувствие – чего? Гибели? Нет, это просто глупо.
Но что‑то все же витало в воздухе.

* * *

Эрнест Гудвин терпеливо ждал, когда появится черно‑белое изображение, время от времени окуная палец в проявитель, чтобы придавить всплывавшую фотобумагу. Наконец, на ней начали проявляться первые очертания, сначала медленно, затем процесс пошел быстрее, и вот проступила уже вся картина целиком, продолжая обрастать все новыми деталями и грозя уничтожить саму себя, уйдя в черноту. Он выхватил фотографию из проявителя, держа блестящий прямоугольник за уголок, давая жидкости стечь обратно в кювету, и затем окунул скручивающийся листок в фиксаж для того, чтобы остановить процесс проявления. Какое‑то время он изучал получившееся изображение, пока фотография лежала на дне белой металлической кюветы под слоем раствора химикалиев, в сотый раз сокрушенно покачивая головой при виде запечатленной на ней трагедии.
Фотография изображала горящий Боинг и выделяющихся силуэтом на фоне огня пожарников, отчаянно пытающихся обуздать адское пламя с помощью практически бесполезных шлангов и страдающих от сознания того, что никакой надежды спасти людей уже нет. Чувство вины снова волной охватило Эрнеста. Он и его партнер Мартин заработали неплохие деньги на этой фотографии и многих других подобных ей, которые им удалось сделать этой ужасной ночью. Даже сейчас, спустя многие недели после катастрофы, они все еще получали заказы из журналов со всех концов света на свои фотографии, и на сегодняшний день практически все их снимки уже расхватаны мировой прессой. Сначала мысль о том, что они делают деньги на людской трагедии, беспокоила его, но Мартин убедил его, что это их профессиональный долг как фоторепортеров запечатлевать все проявления жизни (и смерти) на своих снимках, и если это дает им возможность еще и немного заработать, так они же ради этого и работают. Мартин всегда был наиболее практичным из двух партнеров компании "Гудвин и Сэмьюэлс, фотографы на все случаи жизни", и в основном благодаря его искусству их маленькому делу в Итоне удалось пройти без особых потерь через многие трудные годы. Младенцы, свадьбы, обручения, общественные деятели всех мастей, школьные спортивные команды, промышленные предприятия – они брались за все, и все приносило им приличный и постоянный доход вот уже на протяжении семнадцати лет.
И теперь эта авиакатастрофа заставила их окунуться с головой в совершенно иную сферу. В тот вечер они засиделись допоздна в своей фотолаборатории, готовя экстренную подборку снимков нового завода, только что построенного в окрестностях Слоу, когда ужасающий рев реактивных двигателей аэробуса, пронесшегося над самыми крышами домов на Хай Стрит, почти оглушил их. И когда вслед за этим они услышали взрыв, от которого содрогнулось все здание, они сразу поняли, в чем дело, и Мартин выскочил из темной лаборатории, не обращая внимания на то, что хлынувший в нее поток света может испортить их пленки, успев только крикнуть партнеру, чтобы тот захватил с собой две камеры и столько кассет с чистой пленкой, сколько сможет унести.
Партнеры засняли место катастрофы со всех возможных точек, запечатлев наиболее драматические моменты аварии еще до того, как туда прибыла бригада спасателей. Оба были слишком ошеломлены, чтобы остро реагировать на зрелище унесенных человеческих жизней, и продолжали автоматически щелкать фотоаппаратами всю ночь; время от времени то один, то другой отправлялся в студию, чтобы пополнить запасы фотопленки. Та ночь круто изменила всю их жизнь – они смогли заснять сцены, которые редко кому из фотографов удавалось запечатлеть прежде: кульминационные моменты крупного бедствия.
Но хотя в последующие недели охваченный энтузиазмом Мартин заключил кучу выгоднейших сделок со средствами массовой информации, а также, наплевав на этику, выставил в двухсторонней витрине студии лучшие фотографии этой трагедии, Эрнест ощущал определенное беспокойство. Он начал бояться работать один в темной лаборатории, неважно, днем или ночью; темнота и тишина придавали яркую объемность жутким снимкам, которые он проявлял. В последние недели его беспокойство усилилось, и нервное напряжение достигло того предела, когда едва удается держать себя под контролем. У него появилось чувство, что за ним постоянно следят. Уже не раз, когда он сидел в темной лаборатории, освещенной зловещим красным светом, он вдруг начинал ощущать за спиной чье‑то присутствие. Конечно, там никого не было, и он ругал себя за свою сверхвпечатлителъность. Тем не менее, в последнее время это ощущение стало настолько сильным, что он уже не мог его преодолеть.
Когда он рассказал об этом Мартину, его партнер только рассмеялся и сказал, что это совсем не удивительно, когда работаешь один в темноте, да еще в окружении образов смерти, ко беспокоиться не стоит, очень скоро они распродадут все фотографии, что отсняли на месте катастрофы, и можно будет отдохнуть и насладиться своим финансовым успехом. Но Эрнест считал, что вряд ли сможет долго продолжать в том же духе. Пока Мартин занимался коммерческими вопросами (к чему он, безусловно, имел больше таланта), вся работа по изготовлению отпечатков легла на него. Но сегодня, после внезапной и необъяснимой смерти нескольких человек, он почувствовал в воздухе новое напряжение. Это было не то ясное ощущение подавленности, которое висело над Итоном подобно темной серой пелене со времени катастрофы; это было ощущение новой грядущей беды.
Эрнест вытащил фотографию и бросил ее в большую ванну с водой, чтобы смыть остатки реактивов с ее поверхности. Она плавно закружилась в струе воды и затем всплыла на поверхность вверх изображением. Уже в который раз пораженный ее жутким содержанием, Эрнест смотрел на лениво покачивающуюся в струях воды фотографию, одновременно вытирая остатки реактива с пальцев о белый халат. На фотографии были изображены ряды завернутых в белые, испачканные землей и кровью простыни фигур, по очертаниям которых можно было легко догадаться, насколько изувечены скрытые под простынями тела. Снимок был сделан в первые часы рассвета и его четкость заставила Эрнеста внутренне содрогнуться. С одной стороны было видно нечто более массивное, накрытое более плотной тканью – там лежали большие пластиковые мешки, скрытые от случайных глаз, дабы их жуткое содержимое не нервировало спасателей. Он знал, что там находятся отдельные части тел, которые будут кремированы в таком виде, потому что идентифицировать их и приложить к телу, которому они принадлежали, не представлялось возможным.
И пока он разглядывал плавающую фотографию, ему показалось, что он может различить трупы, скрытые под простынями; их почерневшие тела, их лица, искаженные страшной гримасой смерти. Он вцепился руками в край ванны, чтобы немного успокоиться; в его груди все напряглось. Он почти слышал крики и мучительные стоны их душ, их жалобные голоса звучали все громче и громче. Их души все еще были здесь, они не ушли. И он чувствовал их.
Как будто из‑за своих фотографий, из‑за того, что он столько дней провел в темной лаборатории один на один с их образами, между ними возникла некая связь. Каким‑то образом он ЗНАЛ, что они чего‑то ждут. Или кого‑то. Что трагедия еще не завершилась.

* * *

Преподобный Биддлстоун неуверенной походкой шел по каменистой дорожке, старательно отводя взгляд от высокой сложенной из серого камня церкви, стоящей в конце сквера с военным мемориалом. Его спутник слегка придерживал его за руку, так как викария слегка покачивало. Они прошли через маленькую калитку справа от них, которая вела прямо к дому викария, где того уже нетерпеливо поджидала в дверях экономка.
Он вошел в дом, улыбнувшись женщине в ответ на слова сочувствия, заверил ее, что вполне здоров, и с облегчением уселся в удобное кресло в гостиной.
– Я бы предпочел, чтоб ты там еще задержался, Эндрю, – сказал спутник.
– Нет, нет, я чувствую себя превосходно, Ян. Спасибо, что ты меня проводил, но я думаю, тебе самое время возвращаться в свой офис.
Ян Филбери, являвшийся Секретарем Совета Итона, а также руководителем местного хора и церковным органистом, ворчливым тоном выразил свое неудовольствие.
– Еще бы один день не помешал, Эндрю. Я хочу сказать, что нельзя потерять сознание просто так, без всяких причин. Доктору надо было настоять, чтобы ты остался еще на день для обследования.
– Он пытался. Но я настоял на обратном. Я действительно чувствую себя прекрасно.
– Ты еще не вспомнил, что с тобой произошло? Почему ты вдруг лишился чувств?
Викарий покачал головой.
– Ну, хорошо, Эндрю, – сказал Филбери, я оставлю тебя сейчас в покое. Но учти, я еще зайду вечером, и если увижу, что тебе хоть немного стало хуже, я тут же приведу доктора.
Викарий улыбнулся ему слабой болезненной улыбкой; взгляд его был устремлен куда‑то в бесконечность. Да, он вспомнил, но пусть это будет его бременем.
Когда Филбери ушел, а экономка скрылась на кухне, чтоб приготовить легкий ужин, он наконец смог сосредоточиться. Ян рассказал ему о вчерашних двух странных смертях, а викарий был уверен, что между ними и смертью человека на реке есть какая‑то связь. Он закрыл глаза, но почти сразу же снова открыл их. То, что довелось ему увидеть в церкви, было слишком ярко, слишком четко стояло в его памяти. Это напугало его до смерти, и, тем не менее, оп знал, что должен пойти туда сегодня вечером. Не имея ни малейшего представления о том, что ему предстоит, он знал только то, что он там понадобится, и поэтому просил Господа дать ему мужества.
Он опустился на колени рядом с креслом, положив сцепленные ладони на подлокотник и начал молиться так самозабвенно, как он еще ни разу в своей жизни не молился.

Глава 14

Келлер осторожно вклинился в поток мчащихся по скоростной трассе автомашин и резко нажал на акселератор, чтобы войти в общий темп движения. Закрепившись в потоке автомобилей, он немного расслабился и взглянул в сторону Хоббса, сидящего рядом с ним. Рот и подбородок медиума были прикрыты марлевой салфеткой, закрепленной широкими полосами пластыря, на носу была такая же, но более узкая повязка. Хотя оба они отдыхали большую часть этого дня, вечерний поток машин, стремящихся вырваться из Лондона, уже начал утомлять Келлера.
– Как вы себя чувствуете? – спросил он Хоббса.
Медиум тут же сморщился от боли, как только попытался ответить.
– Болит, – все, что удалось ему выдавить из себя.
– Жаль, что я не успел остановить вас, – сказал Келлер извиняющимся тоном.
– Это не ваша вина, – слова едва можно было разобрать.
– Я очень сожалею, что вовлек вас в это дело.
Медиум пожал плечами.
– Такие ситуации практически не подвластны воле человека.
Келлер понимал, что Хоббсу больно говорить, но ему нужно было столько узнать от медиума. Он все еще не понимал многого из того, что произошло.
Жестокость вчерашних событий сильно встревожила его, и он вдруг вспомнил широко обсуждавшиеся в прессе последствия изгнания нечистой силы, предпринятого двумя йоркширскими священнослужителями несколько лет тому назад. Как сообщалось, двое священнослужителей, викарий англиканской церкви и священник‑методист, изгнали из некоего человека сорок злых духов, но не смогли справиться с тремя оставшимися – безумием, тягой к убийству и жестокостью. Этого человека отпустили домой, где он затем убил свою жену, вырвал у нее глаза и язык и содрал кожу с половины ее лица голыми руками. Этот случай потряс весь мир, но Келлер и, как он полагал, остальная часть здравомыслящего общества, безоговорочно сочла это убийство делом рук неистового безумца, возлагая на двух служителей церкви вину за то, что они своими действиями способствовали проявлению наклонностей этого человека. А вчерашний случай заставил Келлера взглянуть на это дело совсем по‑другому. Он с беспокойством посмотрел на Хоббса.
– Кто они? Почему они вам сделали это?
Медиум несколько мгновений молча изучал профиль Келлера, потом ответил:
– Вы же знаете, мистер Келлер, кто они такие. Но если бы я только мог предположить, что среди них окажется ОН, то я думаю, я постарался бы держаться от вас как можно дальше.
– Вы имеете в виду Госуэлла?
– Да, Госуэлла. Он был злодеем при жизни и, похоже, остался им и после смерти.
– Я не понимаю...
– Вы не понимаете, но теперь вы, по крайней мере, верите в жизнь после смерти.
Келлер кивнул.
– Вообще‑то я никогда и не отрицал такой возможности. Просто, я над этим по‑настоящему не задумывался.
– Боюсь, что вы были свидетелем наихудшего проявления ее могущества. В большинстве случаев люди обращаются к спиритизму, когда ищут утешения после потери близкого человека; иные проявляют к нему интерес из чистого любопытства или в погоне за острыми ощущениями, в поисках необычного. К несчастью, на вас реальность загробной жизни свалилась как снег на голову.
Келлер грустно усмехнулся.
– Скажите лучше, как лавина.
Он увидел свободное место в среднем ряду, включил указатель поворота и перешел в этот ряд. Стэг начал набирать скорость.
– А что случилось с ними? Почему они стали такими? – вдруг спросил он.
Хоббс задумчиво покачал головой. Разговаривая, он морщился от боли и при этом прижимал пальцы к своим изувеченным губам, отчего его слова становились еще более неразборчивыми. Келлер придвинулся к нему, чтобы лучше слышать.
– Когда мы встретились первый раз, я говорил вам, что после катастроф подобного рода отлетевшие от тел души часто пребывают в состоянии шока, они становятся, как мы говорим, "кризисными" душами. Мы не знаем того, как долго может длиться такое состояние – это могут быть часы, дни, годы и даже столетия. Иногда необходимо, чтобы что‑то свершилось в этом мире, для того, чтобы они смогли покинуть его, освободиться от того, что их здесь удерживает. В данном же случае похоже, что вы один являетесь тем человеком, который может освободить их.
Келлеру вспомнился голос Кэти, который он слышал прошлой ночью. Было так много разных голосов – среди них он узнал и голос капитана Рогана, – но когда они затихли, когда Хоббс уже фактически вышел из состояния транса, и Келлер почувствовал словно он куда‑то проваливается, парализованный яростным натиском духов, она пришла к нему, ее голос был мягким, полным сострадания. Она предостерегла его от чего‑то, но сейчас это все вспомнилось очень смутно; он не мог восстановить в памяти ее слова. Но он чувствовал ее сердечность, и это доставляло ему ощущение покоя. Теперь он понимал, почему многие люди продолжают тянуться к своим возлюбленным и после того, как смерть разлучит их. Их близость, их взаимная преданность не умирает со смертью их физических тел, а продолжает существовать, их взаимная привязанность становится мостиком, соединяющим два мира. Он испытывал это состояние, и на душе у него потеплело, отчего чувство столь внезапно постигшего его одиночества стало не таким тягостным. Он знал, что Кэти нет среди остальных, что она ушла в более спокойные сферы и он знал также, что она не одинока. Он не помнил ее слов, да и были ли на самом деле слова? Может, то, что она хотела ему сообщить, было передано ему мысленно? Главное, она дала ему знать, что вместе со многими другими жертвами обрела мир и покой. Но это был не тот покой, какой, по представлению большинства смертных, ждет их в ином мире. В том мире предстояло совершить гораздо больше того, что удалось сделать при жизни, а самое главное – овладеть внутренним познанием, ведущим в конечном счете к абсолютной истине. Было так, будто смерть – это лишь открытие первой двери. И было еще много‑много других дверей, к которым надлежало приблизиться и затем пройти через них. Те, кто оставался привязанными к земле, были в слишком сильном смятении, чтобы продолжать такой путь, и, кроме того, они попадали под влияние других, более сильных, других, которые жаждали отомстить за свою смерть, и один из которых стремился сохранить навечно свою связь с силами зла.
Потом она ушла, но, как он понял, вопреки своей воле; ее образ – не физическая сущность, а захватывающее ощущение ее присутствия – быстро улетучился, оставив его в печальном одиночестве. Пребывание. Келлера в бессознательном состоянии продолжалось, и израненному Хоббсу пришлось потрудиться, чтобы привести его в чувство. Когда он пришел в себя, то сразу ощутил, что гнетущая атмосфера в комнате исчезла и каким‑то образом понял, что произошло это благодаря вмешательству Кэти.
Келлер тщательно обработал раны на лице и на руке Хоббса и вытащил большую часть осколков стекла, впившихся в кожу. Он обнаружил, что и его лицо покрыто мелкими порезами и царапинами, правда все они не вызывали опасений. На горле у него были странные синие пятна, словно чьи‑то пальцы впивались в него и сдавливали с большой силой, кожа на голове болезненно реагировала на прикосновение в тех местах, где невидимые руки вцеплялись ему в волосы. После того, как был выпит совершенно необходимый в этой ситуации стаканчик, Келлер отвез Хоббса в больницу, чтобы его раны были обработаны по‑настоящему. Ни один из них не был склонен объяснять принявшему их врачу, при каких обстоятельствах Хоббс получил свои ранения, а рассказ о том, как он споткнулся и упал, идя через комнату с бутылкой джина в руках, удовлетворил законное любопытство эскулапа.
Они возвратились в дом Хоббса и тот настоял, чтобы Келлер остался у него ночевать. Хоббс отказался обсуждать то, что произошло днем и заверил Келлера, что духи не вернутся этой ночью: он ощущал наличие защитного барьера вокруг дома. Келлер был слишком измотан, чтобы возражать, и как только расположился на старом, но уютном диване, его мгновенно охватил крепкий сон.
На следующий день он засыпал Хоббса вопросами, но медиум стал удивительно неразговорчивым, что Келлер объяснил болезненностью его ран. Несколько раз он замечал, что Хоббс пристально смотрит на него каким‑то странным взглядом. Он не мог сказать, чего больше в этом взгляде – любопытства или страха. Наверное, того и другого поровну.
У Хоббса появилось такое выражение на лице, какое бывает у людей, отдавшихся на волю судьбы; словно он был пловцом, который перестал бороться с течением, поскольку понял, что это бесполезно – у него нет больше сил – и предоставил потоку нести себя в водоворот. Был уже вечер, когда Хоббс, по‑видимому, пришел к какому‑то определенному решению. Он объявил, что они сейчас же едут в Итон, назад к месту катастрофы. Только там можно найти ответ.
Келлер не спрашивал Хоббса, почему тот пришел к такому заключению, его самого тянуло вернуться туда, и по мере того, как день клонился к вечеру, эта тяга все усиливалась. Но сейчас, когда его автомобиль мчался по магистрали М 4, оставив позади поворот на Хитроу и с каждой секундой приближаясь к тому небольшому городку, чей покой был нарушен так внезапно, в его сердце стала закрадываться тревога. Он знал, что эта ночь даст ответы на многие вопросы: Он знал, что после этой ночи все необратимо переменится.
До его сознания вдруг дошло, что Хоббс что‑то говорит ему. Слова звучали немного невнятно, оттого что Хоббс старался как можно меньше двигать при разговоре израненными губами, чтобы свести к минимуму боль.
– Я думал, Госуэлл умер много лет тому назад, – говорил он.
– Вы не знали, что он был среди пассажиров Боинга? – спросил Келлер.
– Нет, мистер Келлер. Я не читал газетных сообщений об авиакатастрофе. Я давно утратил интерес к трагедиям, которые человечество устраивает себе само.
– Но вы знали о нем?
– О Госуэлле? Он был отъявленным негодяем. Едва ли на уровне Зверя Алистера Кроули, но некоторое сходство между ними было. Вы, несомненно, слышали о его "подвигах" в Англии во время войны, его связи с Мосли и расследовании некоторых наиболее отвратительных его деяний, в результате чего он вынужден был бежать из страны.
– Да, я слышал о нем, а вчера приятель рассказал мне некоторые дополнительные подробности. Я не думал, что кто‑нибудь принимает его всерьез.
– Это не так. Люди, знавшие о тех тайных обрядах, в которых он участвовал, принимали его весьма серьезно.
– Вы имеете в виду поклонение дьяволу, черную магию и прочую чепуху?
– После всего того, что вы испытали, вы что, до сих пор этого не понимаете? – Несмотря на приглушенность голоса, в тоне Хоббса явно слышалось недоверие.
– Жизнь после смерти? Да, теперь я в это верю. Но культ Сатаны? – Вместо ответа Келлер отрицательно покачал головой.
– Он существует как религия, мистер Келлер. Точно так же, как и любая другая религия. Разница состоит лишь в том, что ее последователи поклоняются Дьяволу, а не Богу. В Англии на сегодняшний день известно не менее четырехсот таких общин, поэтому верите вы в это или нет, не имеет никакого значения. Это СУЩЕСТВУЕТ.
– Ну, а магия?
– Некоторые называют ее наукой ума. Кроули привел много примеров силы его ума, направленного большей частью на достижение низменных целей. Вы сами были свидетелем, как Госуэлл воздействовал своей силой на эти несчастные души, какую власть он имел надо мной! Вы же не можете этого отрицать? И, кроме того, остается открытым вопрос о вашем спасении.
Усилием воли Келлер заставил себя не отрывать взгляда от стремительно бегущей навстречу дороги, но он был озадачен последними словами Хоббса.
– Что вы имеете в виду?
– Как вы думаете, каким образом вам удалось уцелеть в такой катастрофе, когда все находившиеся на борту люди погибли? Вам не приходило в голову, что какая‑то неведомая сила спасла вас?
– Но почему меня? Почему этим человеком должен был стать именно я?
– Я не знаю. Возможно, вы – единственный, кто может выполнить то, что им нужно. – Хоббс, задумавшись, умолк. Келлер продолжал вести автомобиль, но он был потрясен услышанным, его разум пришел в состояние полного замешательства.
Хоббс заговорил снова, медленно, как бы размышляя:
– Вы сказали, что прошлой ночью голоса говорили о бомбе. О Госуэлле много лет ничего не было слышно. В последний раз упоминание о нем промелькнуло лет пятнадцать тому назад. Был слух, что он основал новый религиозный орден в Соединенных Штатах. Можно представить себе, какого рода. Вместе с тем, в Англии у него до сих пор имеется немало врагов, особенно среди евреев, которые даже через тридцать с лишним лет после конца Второй мировой войны все еще призывают к возмездию за те зверства, которые были совершены по отношению к ним. Предположим, они узнали, что Госуэлл тайком вернулся в страну, видимо, для того, чтобы снова сеять вокруг себя зло, как в былые времена. В этом случае они приложат все усилия, чтобы свести с ним счеты.
– То есть подложат бомбу? И убьют вместе с ним и всех этих ни в чем не повинных людей?
– Мы видели, как поступают фанатики в этом мире, мистер Келлер. Невинные жертвы, сколько бы их ни было, не удерживают этих террористов от выполнения своих планов возмездия.
– И что из этого следует?
Хоббс глубоко вздохнул.
– Что если вас спасли для того, чтобы отомстить за смерть Госуэлла?
– Но это безумие!
Автомобиль опасно вильнул в сторону, и Келлер начал энергично выправлять его положение. Когда это наконец удалось и звуковые сигналы обеспокоенных водителей других машин смолкли, он спросил:
– Если он обладал такой силой, почему же он ее спас самого себя?
– Потому что он слишком стар. Слишком стар для того, чтобы отыскивать своих убийц и осуществить задуманную месть. Ему был нужен более молодой человек.
– Но это же абсурд! Даже если я найду того, кто ответственен за катастрофу, с какой стати я буду что‑либо предпринимать? Если Госуэлл такой негодяй, как вы утверждаете, то он захочет, чтобы я убил этого человека, а я, безусловно, не стану этого делать.
– Может статься, у вас не будет выбора. Вы ведь видели, что произошло со мной.
– Но вы вступили в контакт с духами. Вы открылись им.
– Да, прошлой ночью так и было. Но был и другой случай, когда я не открывался, и все же дух подчинил меня своей воле. Однажды ко мне пришла женщина, муж которой покончил с собой, узнав, что она изменяет ему с другим человеком. Она умоляла меня установить с ним контакт, чтобы попытаться вымолить у него прощение. Видите ли, она действительно любила его. В это время я был сильным экстрасенсом – слишком сильным, и установить контакт с духом этого покойника не представляло для меня большого труда. Сначала он как будто сильно страдал, но потом охотно простил свою жену. Однако поставил одно условие: она должна была регулярно навещать его с моей помощью.
Я приготовился продолжить сеансы контактов еще в течение некоторого времени, несмотря на то, что во многих предыдущих случаях я отговаривал клиентов от продолжения подобных визитов, поскольку те, кто был жив, становились слишком зависимыми от них. Но па этот раз мне казалось, что такие контакты принесут пользу. Поначалу все шло хорошо. Покойный казался добрым малым, чистосердечным и доверчивым. Я не понимал, что он просто тянет время, чтобы усилить свое влияние на другую сторону, укрепить связь между ними и мной лично.
И вот, однажды ночью он захватил мое физическое тело, и я пошел к его жене. Дело в том, что единственным его желанием была месть. Он хотел совершить то, на что у него не хватало бы смелости, когда он был жив. И я стал орудием! К счастью, когда я стал душить несчастную женщину, мой внутренний дух восстал и выгнал злого духа того человека. К коему счастью, эта женщина не выдвинула против меня никаких обвинений, но, похоже, она поняла, что произошло, или в своем раскаянии сочла, что мои действия были справедливыми. Через три дня после этого она покончила с собой, и таким образом ее муж, в конце концов, оказался отмщенным. После этого случая я прекратил заниматься спиритизмом. Я сделался слишком восприимчивым.
Келлер рискнул бросить быстрый взгляд на медиума. "Боже мой, кто из нас безумец – он или я?" Он хотел было остановить автомобиль и вытолкать этого маленького человечка прочь, но что‑то в спокойствии Хоббса помешало ему выполнить свое намерение. Медиум сбоку посмотрел на него, и Келлер скорее почувствовал, чем увидел горькую усмешку, причинившую новую боль его израненным, закрытым повязкой губам.
– Вы все еще не верите мне, правда? – спросил Хоббс.
– Теперь я уже ничего не знаю, – ответил Келлер. – Все это кажется совершенно неправдоподобным. Дайте мне время осмыслить – ведь события развивались так стремительно.
– Но у нас мало времени, мистер Келлер. Возможно, я ошибаюсь относительно Госуэлла – это всего лишь мое предположение. Если бы вы знали этого человека, вы бы признали мои рассуждения верными, по крайне мере, наполовину. Вы не представляете себе, насколько зло может быть могущественным. Тем не менее, мне понятно ваше неверие, и я вам искренне сочувствую. Сегодняшняя ночь, я надеюсь, даст ответ на многие вопросы.
Келлер увидел показатель поворота на Колибрук и осторожно перестроился в левую полосу, ближе к обочине. Он съехал с магистрали и, проехав развязку, направился в сторону Дэтчета. Дорога не освещалась и на ней не было других автомобилей, отчего Келлер почувствовал себя как‑то неуютно.
Они ехали молча, Келлер в состоянии большего замешательства, чем обычно, а Хоббс в глубокой задумчивости и с возрастающим ощущением тревоги в ожидании предстоящей ночи. Это было его решение – вернуться на то место, где разыгралась трагедия и которое наилучшим образом подходило для установления контакта с душами погибших. Но было ли это решение разумным? Он знал, что между жертвами существует разногласие, и надеялся, что ему удастся помочь тем из них, кто Олицетворял доброе начало, победить сторонников зла. Он еще не сказал молодому пилоту, что им понадобится священник, потому что не знал, какой будет его реакция на это сообщение. Но Хоббс знал, что им понадобится любая помощь, какую только они смогут получить.
Хоббс понимал, что высказанное им предположение и последовавший за этим рассказ о случае из его практики несколько поколебали веру Келлера в него, но у него не было выбора. Келлер должен был знать, с чем ему придется иметь дело. А вот в чем он хотел признаться самому себе, и уж, конечно, Келлеру, так это то, что он его боялся. В этом молодом человеке была скрыта какая‑то грозная энергия, нечто неуловимое, не поддающееся определению. И несмотря на его явное замешательство, в нем чувствовалась также и незаурядная сила. Эта сила км обоим будет очень нужна в течение предстоящей ночи.
Они миновали Дэтчет и свернули влево на дорогу, ведущую в Итон. Келлер включил дальний свет фар, и в его свете деревья по обеим сторонам дороги стремительно побежали навстречу, сливаясь в фантастический и несколько зловещий на вид рельеф. По мере того, как они приближались к Итону и к месту катастрофы, Келлер постепенно обретал спокойствие. Похоже, что страхи и сомнения покинули его, словно остались позади вместе с пройденной частью пути. Возможно, этому способствовало сознание, что нынешней ночью он совершит, наконец, нечто очень важное, значительное. Или, может быть, он вышел на тот уровень, где состояние шока уже немыслимо и все, что остается человеку, – это только реагировать на события независимо от его эмоционального состояния или нерешительности.
Свернув на Виндзорскую дорогу, он увидел впереди огни Итон‑Колледжа. Они проскочили горбатый мостик и проехали между его первыми высокими зданиями, когда Хоббс вдруг стиснул руку Келлера.
– Стоп! – решительно потребовал он.
Стэг резко остановился, скрипнув тормозами, и Келлер вопросительно взглянул па своего спутника. Хоббс протянул руку и показал дрожащим пальцем в направлении центра лежащего перед ними городка.
– Посмотрите туда. Видите?
Келлер подался вперед насколько позволял руль и внимательно посмотрел через окно туда, куда указывал палец Хоббса. Потом повернулся к нему. Он не увидел ничего, кроме огней на Хай Стрит.
– Да, вот же, над городом!
И постепенно Келлер разглядел. Небо над Итоном светилось. Едва заметное пульсирующее сияние было настолько бледным, настолько зыбким, что Келлеру пришлось несколько раз с силой зажмурить глаза, чтобы убедиться, что он действительно видит сияние в небе, а не отражение света в пленке влаги, скопившейся в его собственных глазах. Казалось, интенсивность свечения не была равномерной, в одном месте оно принимало вид светящегося тумана, в другом не уступало по яркости звездным скоплением. О размерах светящегося участка неба было трудно сказать что‑либо определенное, поскольку расстояние до него было неизвестно. Келлер предположил, что его протяженность может составлять от ста до пятисот метров. Форма неровных краев светящегося участка неба непрерывно менялась, словно у облака, которое гонит резкий, порывистый ветер.
– Что это? – спросил пораженный и вместе с тем зачарованный Келлер.
Некоторое время Хоббс был не в состоянии говорить. Затем с сильным волнением в голосе он ответил:
– Они ждут нас. Погибшие ждут нас.

Глава 15

Он съежился в темноте и старался вести себя очень‑очень тихо. Тяжелое теплое пальто и толстый шерстяной шарф едва согревали его, но он не осмеливался разжечь огонь; тогда ОНИ легко обнаружат его.
Не поворачивая головы, он обвел глазами пространство вокруг себя, задерживая взгляд во всех темных уголках комнаты. Его веки удерживались в поднятом положении вертикально наклеенными полосками лейкопластыря. Это придавало его лицу странный, жутковатый вид. Нет, они еще не появились. Хотя непременно появятся. Теперь они приходят каждую ночь. Иногда днем. Он слышит, как они шепчутся друг с другом. Изредка они смеются. Он знает, что они разыскивают его, но если он спрячется в темноте и будет сидеть очень тихо, они никогда его не найдут. Он крепко зажал между колен вороненое ружье с направленными вверх стволами. Улыбаясь про себя, погладил пальцами их гладкую поверхность жестом мастурбатора, наслаждаясь прохладностью стволов и скрытой в них силой. Они защитят его от них; ничто не сможет устоять против их разрушительной мощи, даже те, кто уже мертв. А они мертвы, ведь правда?
Сначала они испугали его, когда явились ночью, требовали его, насмехались над ним. Но они не могут тронуть его! Он понял это после того, как прошел первоначальный испуг. Они могут создавать образы, выть на него, даже проникать в его сознание, но не могут причинить ему никакого физического вреда. Потому что они не принадлежат к этому миру, они нематериальны.
Он знал, что они хотят свести его с ума, но он был слишком хитер, чтобы позволить им это. Несколько месяцев тому назад ОН назвал его сумасшедшим, но ОН заплатил теперь за это, не так ли? И еще. ОН был среди них, один из голосов – его; ОН хотел быть отмщенным. Человек, скорчившийся в темноте, сжимающий ружье, громко рассмеялся, потом быстро смолк. Не надо давать им знать, где я нахожусь Не надо давать ЕМУ знать.
ОН заплатил за свое предательство. Ценой была ЕГО жизнь. Это неважно, что вместе с ним умерли те, другие. Их жизни не имели никакой ценности. Он был доволен, что они все еще страдают: смерть не стала для них избавлением. И ОН страдает вместе с ними. Это хорошо.
Да, сперва они напугали его, напугали настолько, что он не осмелился покинуть дом. Но он нашел решение в том, что заперся внутри дома, оградил себя от всех тех мест, где так легко мог бы произойти несчастный случай, изолировался от тех людей, которые могли бы нанести ему вред. Он написал в правление компании – его компании, компании, которую создал он, – что решил отдохнуть в течение некоторого времени и возвратится тогда, когда сочтет нужным сделать это. Что же, они, наверное, были довольны, ведь прежде они настойчиво предлагали ему поступить именно таким образом.
Он улыбнулся, и с его губ сорвался громкий смешок. Он закрыл рот рукой и настороженно оглянулся вокруг.
Они послали кого‑то из служащих компании навестить его, но этот посланец ушел, когда он не открыл ему двери. Тот же человек приходил еще несколько раз, но потом перестал приходить. Скоро они все оставят его в покое, даже голоса. А как они старались, эти мертвецы! Но моя воля сильнее, намного сильнее, чем их воля. О, как они были раздосадованы! Глупцы. Неужели они думали, что какие‑то призраки, слова, мысли могут навредить мне? Все это воздействует на ум, а мой ум сильнее, чем все их умы, вместе взятые. И изобретательнее.
Голоса сказали ему, что кто‑то придет за ним, что ОНИ пошлют кого‑то. Ха! Не думают ли они в самом деле, что этого будет достаточно? Да, он действительно пришел – когда же это было? Сегодня? Вчера? Теперь все дни слились в один. Через окно спальни он увидел, как этот человек подходил к дому. Когда человек посмотрел вверх, на окно, он спрятался за портьеру. Казалось, тот человек звонил у дверей бесконечно долго. Настойчивость пришельца беспокоила его. Затем он услышал шаги, человек обходил дом, направляясь к его задней части. Тогда он осторожно опустился вниз, не производя ни малейшего шума, прошел вдоль коридора, остановился перед дверью на кухню и прислушался. Человек, кем бы он там ни был – КЕМ БЫ ОН НИ БЫЛ ПРИ ЖИЗНИ – стучался в заднюю дверь, дергал дверную ручку.
Он тихо, исключительно бесшумно, открыл дверь в кухню и вошел внутрь. Он видел темный силуэт на фоне матовых стекол, вставленных в панели задней двери. Шторы на окнах были задернуты, так же как и на всех остальных окнах в доме, поэтому никто не мог увидеть его снаружи. Он стоял около кухонного стола, затаив дыхание, как вдруг силуэт на фоне двери пропал и затем появился у окна. Фигура человека обозначилась на фоне задернутых штор более четко, когда тот подошел вплотную к окну, пытаясь заглянуть внутрь дома через крохотную щель между ними.
Он вздрогнул от испуга, вдруг сообразив, что оставил свое ружье наверху, на кровати. А было бы так легко, так приятно выстрелить через окно, увидеть, как тень за окном на мгновение превратится в живую плоть, прежде чем она исчезнет из поля зрения под подоконником, разорванная выстрелом... Но его испуг тут же прошел, и он с облегчением широко улыбнулся, когда увидел на кухонном столе рядом с зачерствевшей буханкой хлеба большой нож. Он схватил его и двинулся вдоль стены к окну, в то время как рука человека на улице протянулась вперед и просунула какой‑то тонкий предмет в щель между верхней и нижней створками окна. Он услышал громкий щелчок отскочившей назад защелки.
Сдвигаемая вверх створка заскрипела, как бы протестуя против совершаемого над ней насилия, и ее движение тотчас же прекратилось. Затем подъем возобновился, но теперь более медленно, осторожно. Шторы раздвинулись, и между ними показался ботинок. Он заметил на подошве комочки засохшей грязи, словно его владелец проводил время, бродя по мокрым полям. Он подумал, что это было несколько странно – обратить внимание на такую незначительную подробность в тот момент, когда он собирался лишить жизни этого человека.
За ботинком последовала вся нога. Его дыхание стало тяжелым, настолько тяжелым, что человек за окном мог его услышать. Руку, державшую нож, вдруг пронзила боль, и она онемела, так что нож чуть не выпал из нее на пол. Это была часть его болезни; блуждающий паралич, который то проходил, то уходил, а иногда оставался подолгу. Паралич, из‑за которого он уже потерял контроль над мускулами зек. Он протянул другую руку и перехватил нож, держа его вверх острием. Онемевшую руку тут же отпустило, боль прошла, и кровь снова стала равномерно циркулировать по сосудам.
В окне появились голова на плечи. Человек остановился и смотрел прямо вперед, изучая взглядом открытую кухонную дверь. Похоже, что незванный гость вдруг почувствовал его присутствие, но было уже слишком поздно. В тот момент, когда голова пришельца была готова повернуться в его сторону, он опустил затекшую левую руку вниз, схватил человека за волосы, резко рванул их вверх и в то же время быстро полоснул ножом по открытому горлу, глубоко всаживая в него острое лезвие.
Кровь хлынула на пол, человек повалился вперед, его тело мешком осело вниз и повисло на подоконнике. Он схватил его за пальто и перетащил его через подоконник внутрь кухни.
Он подавил смешок, когда подумал о трупе, сидящем внизу на стуле около кухонного стола, при взгляде на который любой скажет, что человек сел перекусить, насытился и невольно задремал.
– И это лучшее, что вы смогли сделать? – спросил он насмешливо пустоту вокруг себя. – Это и есть ваш посланец? Ну вот, теперь он присоединился к вам, ведь так? Он громко рассмеялся, зная, что они еще не отступились от него, но в то же время почти наслаждаясь этой игрой.
Однако его бодрое настроение сохранялось недолго. По мере того, как ночь становилась все более безмолвной и саму тишину, казалось, можно было слушать, а холод снова начал его пощипывать, страх прорывался в его больной мозг, прогрызая в защитном барьере безумия малюсенькие дырочки, которые расширялись, соединялись друг с другом, и в конце концов стали одной большой прорехой. На его тело снова напал блуждающий паралич, который был составной частью его болезни, и оно опять одеревенело, потеряло способность двигаться. И только глаза сохранили способность видеть, они метались из стороны в сторону, веки удерживались в поднятом положении кусочками лейкопластыря, а расширенные зрачки выдавали затаенное отчаяние. Он знал, что это пройдет, но до тех пор он останется абсолютно беспомощным.
Так он и сидел, скорчившись, в наполнившейся темнотой комнате и ждал, что же они предпримут на этот раз.

Глава 16

Преподобный Биддлстоун беспокойно повернулся во сне и задел ногой стоявшую рядом с диваном чашку с блюдцем. Когда они зазвенели, ударившись друг о друга, он внезапно проснулся, не сразу сообразив, где он находится. Приняв сидячее положение, он уставился па языки пламени перед ним, которые, казалось, были продолжением его сна. Он с облегчением вздохнул, увидев в свете горящего в камине огня знакомые предметы обстановки своей собственной гостиной. Он, видимо, задремал после ухода миссис Макбрайд, его экономки. Добрая женщина хлопотала вокруг него, словно курица‑наседка: разожгла камин, принесла ему чай и две вкуснейшие пшеничные лепешки домашней выпечки, взбила подушки и заботливо обложила ими его. И он, обессиленный, наверное, задремал, когда она ушла, чему способствовало и обволакивающее его тепло от разгоревшегося камина.
Должно быть, он спал недолго, потому что огонь в камине все еще горел в полную силу. Но, удивительное дело, он больше не давал тепла, и в комнате стоял неприятный холод. Был заметен даже пар от его дыхания. И сон был такой ужасный. Это снова была ночь катастрофы, и он видел себя, идущим среди ее жертв, воздавая им последние почести. Но на этот раз поле было охвачено огнем, и он шел среди пламени к изувеченным и раненым, благословляя и утешая их. И все жертвы были еще живы, они жестоко страдали и молили о милосердии и прощении.
Он содрогнулся при этом воспоминании. Бедные, несчастные души! В одном он был уверен: многие из них еще не обрели покоя. "Видение", явившееся ему в церкви, совершенно определенно символизировало страдающую душу. Его ужасный облик существовал только в его сознании, а зло, которое оно источало, было его собственным страхом. Об этом ему рассказал сон, ибо пламя означало их муки, и эти муки все еще не закончились для них. Они умоляли о вызволении их из этого чистилища, и он своей молитвой поможет им обрести желанную свободу.
Викарий не мог объяснить, что заставило его в этот момент взглянуть в окно, но вид маленького белого личика за стеклом не вызвал у него сильного испуга. Он словно бы ожидал увидеть нечто подобное.
Он поднялся с дивана, при этом чашка с блюдцем, которые он уже один раз задел ногой, снова зазвенели, заставив его опустить взгляд вниз. Когда он снова поднял глаза, личико за стеклом исчезло. Он быстро подошел к окну, нагнулся и прижался лицом к темному стеклу, заслонив рукой глаза от отраженного света камина. Но от его дыхания стекло сразу же запотело, и через пего ничего не стало видно. Он быстро вытер стекло ладонью и задержал дыхание.
Там, за окном, в темноте, в дальнем конце сада стояла крошечная фигурка. Она выглядела, как ребенок, и было видно, что она держит в руках что‑то белое. Он постучал по стеклу и пальцем поманил ребенка к себе. Но тот продолжал стоять на месте совершенно неподвижно.
Викарий выпрямился и, быстро выйдя из комнаты, направился к задней двери. К тому времени, когда от отпер замок и открыл дверь, ребенок куда‑то исчез. Он постоял несколько секунд, обшаривая взглядом темноту сада, не обращая внимания на ночной холод. Затем ступил на садовую дорожку и пошел по ней, стараясь не сбиться с пути и не наступить ненароком на замерзшую цветочную клумбу. В конце сада он остановился перед оградой и посмотрел поверх нее. В начинающемся сразу за оградой поле виднелись только обломки самолета, освещенные двумя небольшими лампочками, словно сдвоенным маяком, светящимся в ночи. Обескураженный, он повернулся, и его сердце учащенно забилось, когда он увидел около боковой стены дома удаляющуюся от него бледную, призрачную фигуру. Он поспешил за ней, но фигура исчезла в проходе, ведущем к церкви. Нырнув вслед за ней в проход, он снова на мгновение остановился, отыскивая взглядом ребенка.
Он увидел его неподалеку – ребенок, видимо, ждал его; с этого расстояния было видно, что перед ним маленькая девочка лет шести – семи, не больше. Среди жертв трагедии было и несколько детей, но он помнил, что читал о девочке шести лет, которая летела вместе со своей матерью – писательницей. Как же ее звали? Он не мог вспомнить. Но он знал, что ее тело так и не было найдено, во всяком случае, среди человеческих останков не удалось найти ничего, что можно было бы опознать как ее труп. Может, это призрак того бедного маленького существа в растерянности бродит по полям; страждущая детская душа, которая ищет свою мать? Он протянул к ней руку, стремясь выразить свое сочувствие, но она пошла прочь вдоль по тропинке, ни разу не оглянувшись на него, чтобы убедиться, что он идет за ней следом.
Преподобный Биддлстоун действительно шел за ней, его сострадание к одинокой, потерянной душе вытеснило все страхи, которые могли бы у него возникнуть. Она исчезла в пристройке к боковой стене церкви, там, где находился вход, которым он обычно пользовался в будние дни. Он устремился вперед, зная, что дверь в церковь должна быть заперта, что она окажется пойманной внутри пристройки, как в ловушке. Но когда он подбежал к пристройке и остановился перед входом в нее, тяжело дыша от напряжения, то увидел, что дверь в церковь отворена, и через нее виден мерцающий свет, горящий внутри церкви.
Его неудержимо тянуло к дверям, к этому колеблющемуся свету, и он пошел туда, хотя, казалось, его ноги налились свинцом.
Преодолевая те несколько ступенек, которые вели к открытой двери, он увидел, что свет исходил от зажженных свечей; от пламени каждой из них вверх уходили топкие спиральки черного дыма, отчего в церкви стоял резкий запах горящего воска. Но света свечей было совершенно недостаточно, чтобы осветить обширное помещение церкви, и в длинном церковном нефе преобладали густые тени. Алтарь же и небольшую женскую часовню окутывала сплошная тьма. Викарий неуверенно вошел в церковь, ему очень хотелось повернуться и убежать прочь, но что‑то неудержимо влекло его вперед. Девочка преклонила колени перед алтарем, кукла, которую она прижимала к груди, свесилась, касаясь пола, удерживаемая слабой ручкой. Преисполненный печали и сострадания, с протянутыми вперед руками Биддлстоун приблизился к ней.
– Позволь помочь тебе, дитя мое, – обратился он к ней голосом, в котором слышались жалось и сочувствие.
Но нечто другое вышло ему навстречу из тени прежде, чем он подошел к девочке. Нечто ужасающе черное. И при этом оно отвратительно хихикало.
Его ноздри наполнились вызывающим тошному запахом обгоревшей человеческой плоти. Он замер на месте, все еще держа руки вытянутыми вперед. Он смотрел в это обуглившееся лицо, в эти черные выемки, в которых должны были бы находиться глаза, на этот застывший в кошмарной улыбке провал рта, в котором виднелся лишь маленький бесформенный обуглившийся кусочек языка. Это были те же самые обгоревшие остатки трупа, которые он видел в церкви накануне.
Преподобный Биддлстоун в ужасе опустился на колени. В отчаянии он попытался закричать, позвать на помощь, сделать хоть что‑нибудь, чтобы освободиться от того страшного внутреннего напряжения, которое охватило все его существо. Рот его то открывался, то закрывался, но из него вырывались лишь слабые, едва слышные звуки. Он оторвал взгляд от обуглившихся останков и с болью и надеждой посмотрел на девочку. Конечно, она ему поможет, даст ему силы убежать прочь от этого отвратительного существа. Пока она поворачивалась к нему, он увидел, что платье, надетое на ее хрупкое тельце, висело свободно и было, по существу, обгоревшими лохмотьями. В выражении ее лица не было сочувствия, потому что у нее не было лица. Но он слышал ее довольный смех, ее плечи дрожали в радостном возбуждении. Вот только звук исходил от искривленных в насмешливой улыбке губ куклы, лежащей рядом с ней. Ее пластмассовое лицо покоробилось и обгорело, но глаза, большие и круглые, смотрели на него с притягательней силой, а смех маленькой девочки делал ее почта живым существом.
Из темноты закутков стали появляться и другие черные призраки, у некоторых не было ног, и они ползли по полу. Их голоса, звучащие как тихое бормотание, почти шепот, отдавались эхом от каменных стен церкви. Они медленно приближались к нему, двигались по проходам и между скамьями. Их было так много.
Он отпрянул назад, запнулся и упал на бок. Существо, стоявшее на алтаре и находившееся ближе всех к маленькой девочке, подошло к нему и наклонилось. Удушливый запах сгоревшего тела вызвал у викария сильнейший приступ рвоты.
– Ну что, божий человек, ты пришел нас спасти? – Голос был низким, похожим на шипение, слова с трудом проходили через сожженные голосовые связки. Послышавшийся затем смех звучал еще более язвительно и злобно, чем предшествовавшие ему слова.
Викарий попытался уползти прочь от девочки, но и руки, и ноги отказывались ему повиноваться. Призраки сгрудились вокруг, уставились на него, у многих были пустые глазницы. Девочка протолкалась между ними, сжимая куклу, ее глаза стали теперь глазами девочки.
– Это тот? – услышал он чей‑то вопрос.
– Нет, – прошептал в ответ другой, – это не он.
Теперь он хорошо рассмотрел их, увидел их искалеченные тела во всех деталях: редкие клочки опаленных волос на голых черепах; выжженные губы в жуткой улыбке открывали почерневшие остатки зубов; руки, на которых не было пальцев; разорванные, развороченные тела, из которых торчали наружу ожившие, извивающиеся внутренности.
– Боже милосердный и всемогущий, помоги мне! – только и смог сдавленным голосом прохрипеть викарий, но затем голос возвысился до крика. – Спаси меня!
Он перевернулся на живот и подтянул под себя колени. Прижавшись лицом к холодному каменному полу, он закрыл руками уши. Жалобно скуля, оставляя на полу влажные следы слез, он пополз, протискиваясь между ногами окруживших его безобразных уродов, медленно продвигаясь вперед, сантиметр за сантиметром. У него не были ни сил, ни мужества подняться на ноги и пройти сквозь них. И все время они глумились над ним, тыкали в него обугленными остатками пальцев, насмехались над его малодушием и трусостью. Их голоса звоном отдавались у него в голове, заполняли собой всю церковь. Крепко зажав ладонями уши и закрыв глаза, он поднял вверх голову, привстал на колени и, обратив лицо к высокому потолку, завопил:
– Не‑е‑е‑т! Нет!
Голоса смолкли. Все замерло. Он медленно открыл глаза и опустил голову. Все они повернулись в сторону двери и уставились на человека, стоявшего у входа.
– Помогите мне, – тихо сказал викарий.
Но его приятель, Ян Филбери, молча, в ужасе смотрел на развернувшуюся перед его глазами картину.

* * *

Для констебля Уикхэма это был долгий день, день, когда его нервы были натянуты до самого предела. Он остро чувствовал, как вокруг него нарастает напряжение, как атмосфера в городе становится все более нервозной. Он знал, что в подобных случаях человек бессилен что‑либо предпринять, и остается только ждать, когда, достигнув критической точки, напряжение вызовет взрыв каких‑то событий, и тогда следует быстро направиться в нужное место и наилучшим образом выполнить нужные действия. Он не знал в точности, каких событий следует ожидать, но надеялся, что они произойдут не во время его дежурства. На этот раз его пребывание на посту длилось дольше обычного, а тревожное состояние, в котором он пребывал, казалось, удлиняло время до бесконечности. Правда, дополнительная плата, которую он за это получит, придется весьма кстати, хотя он, конечно, предпочел бы участвовать в каком‑нибудь интересном деле или делать что‑либо такое, что потребовало бы от него большей активности. Шагать вокруг поля в течение нескольких недель, караулить эти чертовы обломки, словно они – бог весть какая ценность, это было слишком однообразно и вызывало у него сильное раздражение. Но, слава Богу, приближается конец дежурства, и скоро он будет дома, где его ждут разожженный камин, вкусный ужин и возможность посидеть несколько часов у телека. Это поможет забыть обо всех тяготах нелегкой службы.
И вот, момент, которого он так опасался, настал.
Он вздрогнул, услышав крики о помощи, доносившиеся с противоположного конца поля.
– Ты слышал что‑нибудь, Рэй? – спросил он своего напарника, который дежурил неподалеку от него, зорко следя за обстановкой по краям поля.
– Да, Боб, слышал, – ответил тот, включил свой фонарик и стал пробираться к констеблю Уикхэму. – По‑моему, кричали вон там, – добавил он и показал в сторону северной части поля.
– Нет, нет, вон в том направлении, – не соглашался с ним Уикхэм, указывая на восток.
Крики послышались снова, и оказалось, что Уикхэм был прав.
– Это там, где живет викарий! Ну, Рэй, давай бежим скорее туда.
Оба полисмена побежали через поле, посвечивая себе фонариками, их башмаки с хрустом взламывали подмерзшую землю.
– Скорее туда, – услышали они чей‑то взволнованный крик.
Констебль Уикхэм увидел силуэт человека, показывающего рукой в сторону калитки, ведущей к приходской церкви. Он осветил лицо стоящего лучом своего фонарика и удивился, увидев растерянный взгляд широко открытых глаз.
– Мистер Филбери, не так ли? Что случилось, сэр? – спросил Уикхэм, останавливаясь перед калиткой.
Рэй подбежал следом и тоже остановился, осветив и своим фонариком лицо секретаря городского совета.
– Слава Богу! Я знал, что кто‑нибудь дежурит, охраняя эти обломки, – вздохнул с облегчением Филбери, поднимая к глазам руку, чтобы защититься от яркого света. – Это вы, Уикхэм?
– Да, сэр. Констебль Уикхэм. Ну, так что произошло?
Филбери оглянулся через плечо на церковь, и оба помощника посмотрели в том же направлении. Они увидели слабое мерцающее свечение, исходящее из бокового входа в церковь.
– Это преподобный Биддлстоун. Пойдемте, помогите ему, пожалуйста.
Филбери распахнул калитку и пропустил констебля Уикхэма вперед.
– Боюсь, что это случилось снова, – сказал он, следуя за констеблем.
Констебль не стал спрашивать, что случилось снова, потому что они уже подошли к самому входу, и он знал, что вскоре все узнает сам.
Он подеялся на несколько ступенек вверх и остановился в дверях как вкопанный, двое остальных, шедших сзади, буквально уткнулись в его широкую спину. На лице у него появилось выражение сильнейшего испуга.
С пола широко раскрытыми глазами на них смотрел викарий, лицо его было мертвенно‑бледным. Он стоял на коленях, сжавшись в комок, опираясь одной рукой об пол, другой в волнении отирая лицо. Все его тело сотрясала дрожь, лицо блестело от слез и текущей изо рта слюны. Седые волосы были взлохмачены и стояли дыбом, губы непрерывно шевелились, но до слуха собравшихся доносилось лишь несвязное бормотание.
– Боже мой! – только и смог воскликнуть констебль Уикхэм, осветив фонариком скорчившуюся на полу фигуру.
– Вот в таком вот виде я нашел его несколько минут назад. – Голос Филбери дрожал от возбуждения. – Совершенно одного здесь, в церкви, прижавшегося к земле и испуганного. Он, видимо, зажигал свечи, когда... когда... – Голос Филбери прервался, его захлестнула волна сострадания. – Бедный Эндрю, – только и смог он добавить.
– Еще один нервный припадок, – сказал констебль Уикхэм больше себе, чем остальным. – Похоже, что на этот раз он хватил через край. – Уикхэм покачал головой с выражением глубокого сочувствия на лице, потом поморщился от странного запаха, стоявшего в воздухе. – Судя по запаху, он еще и жег здесь что‑то, – задумчиво произнес констебль.
Это был резкий, неприятный, вызывающий тошноту запах, и он что‑то напоминал. Да, он встречал этот запах раньше, и ему пришлось подавить подступившую к горлу рвоту, когда он вспомнил, где и когда. Это было в ту ночь, ночь катастрофы. Среди языков огня.
Это был запах горящей человеческой плоти.

Глава 17

Келлеру и Хоббсу потребовалось больше часа, чтобы убедить священника в своей искренности и здравом рассудке. И даже сейчас отец Винсенте все еще не был уверен в этом до конца.
Он без труда узнал младшего из двух мужчин: он видел его в ночь катастрофы, а потом его лицо то и дело мелькало на страницах многих газет. Да, это был второй пилот аэробуса, единственный человек, уцелевший в этой катастрофе. Что касается второго мужчины, рот, подбородок и часть носа которого прикрывала марлевая салфетка, удерживаемая полосками пластыря, то его он определенно видел впервые. Что‑то тревожащее было во внешности этого человека, но это не было связано с его увечьями, скорее это ощущение вызывали его пронзительные серые глаза. Их взгляд был настолько острым, настолько проницательным, что, казалось, не существовало преграды, за которой можно было от него укрыться. Именно глаза этого человека, больше, чем что‑нибудь другое, убедили священника в том, что эти двое не сумасшедшие.
Келлер сначала не хотел вовлекать в это дело священника, но Хоббс терпеливо объяснил ему, что обычно, когда вступают в борьбу с подобным проявлением зла, присутствие священнослужителя бывает необходимым. Силе зла можно противопоставить только силу света, и большинство священнослужителей обладают этой силой.
Они направились на поиски католической церкви и с удивлением обнаружили ее где‑то на задворках Хай Стрит; ее фасад был обращен к Южному Лугу, на который рухнул Боинг. Когда они ставили свою машину на ближайшей стоянке, Келлер еще больше удивился, увидев в нескольких сотнях метров от католической церкви протестантскую, выделяющуюся черным силуэтом на фоне ночного неба. Его внимание снова привлекли обломки самолета, все еще лежащие на поле, жутковато освещенные двумя фонарями, свет от которых время от времени заслоняли темные фигуры патрулирующих полицейских. Посмотрев на небо, он увидел висящее прямо над полем мерцающее облако.
Церквушка была маленькая и изящная, точная копия римской базилики в миниатюре, и Келлер был совершенно потрясен спокойным великолепием ее внутреннего убранства. Ему уже давно не приходилось бывать в храмах – панихида по жертвам катастрофы проходила па открытом воздухе, поскольку посчитали (и справедливо), что придет много народу. Келлер удивился, почувствовав, как при этом воспоминании у него потеплело на душе. Религия, хоть она и не была для него запретной темой, давно уже не вызывала у него никакого интереса. Кэти, будучи человеком гораздо более религиозным, хотя и не подчеркивала этого, никогда не затевала с ним разговоров на эту тему. Она была убеждена, что в конечном итоге все приходят к той или иной вере, но людей ни при каком условии нельзя подталкивать к этому, допустимо лишь очень деликатное наставление. И только сейчас он начал понимать, какое утешение приносит вера, и стоило ему только переступить порог храма, как он почувствовал, что душа его устремилась ввысь. Чувство покоя, которое он ощутил несколько ранее, теперь усилилось и пронзило все его существо, как будто ему ввели большую дозу успокоительного; это чувство было совершенно новым для него и порождало ощущение благоговения. Но это отнюдь не было для него неким поворотным пунктом, резким и драматичным обращением к Богу. Просто на него, наконец, снизошло умиротворение, и ему требовалось какое‑то время, чтобы осознать это. Он заметил, что Хоббс изучающе смотрит на него с уже хорошо ему знакомым выражением любопытства и озадаченности.
В церкви находились главный алтарь и шесть маленьких часовен, расположенных по обе стороны от центрального нефа; алтари и центральные колонны были облицованы мрамором. Похоже, служба была в полном разгаре, хотя из прихожан присутствовало семь или восемь человек, и прибывшим пришлось терпеливо дожидаться у дверей ее окончания. Только когда церковь покинул последний прихожанин, они подошли к священнику.
Молча, не перебивая, он выслушал их рассказ, ни на секунду не отрывая от них изучающего взгляда. Младший из двоих, второй пилот, говорил не много, но в нем было что‑то такое, что вызывало доверие. Отец Винсенте был немного озадачен, заметив, что он несколько раз бросил быстрый взгляд па распятие, стоящее на алтаре: было такое впечатление, будто он только сейчас понял его смысл. Старший же, тот, что ростом пониже, производил совершенно иное впечатление. Он тоже вызывал доверие, но по иной, более глубокой причине. Он рассказывал о самых невероятных вещах совершенно обыденно, не отводя в сторону этих своих странных глаз, и говорил так спокойно, будто не было никаких причин не верить ему. Израненный рот, должно быть, причинял ему сильную боль при разговоре, и отцу Винсенте часто приходилось наклоняться к нему, чтобы расслышать слова. Но в одном священник был уверен – этот человек не лжет. В его тоне не было ни тени преувеличения.
Несмотря на то, что отцу Винсенте не было еще и сорока, он уже слышал слишком много лжи, слишком много неправды, даже если человек, говоривший ее, искренне верил в истинность своих слов, чтобы теперь усомниться в том, что ему рассказывали эти двое. Если он и обладал какой‑то способностью, так это отличать факты от выдумок, правду от лжи. Он полностью верил им, но у него было опасение, не заблуждаются ли они. Ему незачем было спрашивать, верят ли они сами в Бога; по всему было видно, что нет. Вместо этого, он поднялся со скамьи и, повернувшись к ним лицом, так как они сидели во втором ряду, просто сказал:
– Давайте подумаем, что тут можно сделать.
Келлер изумился:
– Вы верите нам? – недоверчиво спросил он.
Священник сдержанно улыбнулся.
– Уже несколько недель я ощущаю какой‑то гнет, нависший над городом, и этот гнет с каждым днем становится все жестче, как будто некий свинцовый груз давит на всех пас. Странные происшествия случились и в моей церкви: были перебиты статуи, перевернуты скамьи, на полу неведомо откуда появились лужицы крови, а покров на алтаре был разодран в клочья. Пока мне удалось сохранить это в тайне, я знаю, что подобные инциденты могут вызвать панику. До этого момента я относил эти происшествия на счет вандализма; но я знаю, это была лишь слабая попытка самоуспокоения – здесь явно не обошлось без вершителя зла. И кроме того, я знаю: то, что уже произошло – лишь малая часть того, что может случиться, если позволить злу собирать силы. Странные смерти, случившиеся вчера – это только начало.
– Слава Богу, у вас хватило здравого смысла правильно расценить то, что творится, – вздох облегчения сорвался с израненных губ Хоббса.
Священник пристально взглянул на него.
– Я не уверен, что вы правильно меня поняли, мистер Хоббс.
– Но вы поможете нам?
– Я сказал, подумаю, что можно сделать.
– Но вы пойдете с нами к обломкам?
Отец Винсенте кивнул.
– Я согласен с вами, если и можно что‑нибудь узнать, то мы узнаем это только там.
Он повернулся к Келлеру и добавил:
– При одном условии.
Второй пилот удивленно посмотрел на него.
– Я хочу, чтобы вы имели при себе вот это, мистер Келлер, – священник сунул руку под сутану и достал что‑то из кармана брюк. Он вложил какой‑то угловатый предмет в ладонь Келлера и стиснул ее, пристально глядя ему в лицо.
Через несколько секунд, видимо, удовлетворившись результатом, он выпустил руку Келлера, и тот наконец увидел, что же это было. На его ладони лежало маленькое, не более десяти сантиметров длиной, деревянное распятие. Он вопросительно посмотрел на священника, но тот лишь загадочно улыбнулся в ответ. Хоббс усмехнулся про себя. Он понял намерение священника.
– Теперь, если вы позволите, я переоденусь во что‑нибудь более подходящее, и мы займемся делом, – почти весело сказал отец Винсенте.
Когда он скрылся в ризнице сбоку от алтаря, Келлер повернулся к Хоббсу и спросил:
– Почему он так охотно поверил нам?
Хоббс задумался.
– Когда мы вошли сюда, я обратил внимание, что эта церковь принадлежит Августинскому братству, монашескому ордену, члены которого, помимо всего прочего, много ездят по всему миру. И мне кажется, наш добрый отец тоже побывал в разных отсталых странах, где можно столкнуться с вещами гораздо более странными, чем то, что произошло у нас.
– Более странными?
– Ты не поверишь. С другой стороны, задача духовенства в основном состоит в борьбе со злом – она является естественной частью веры в Бога. Они хорошо знакомы с любыми проявлениями зла, в любой его форме. Естественно, они не поощряют распространения о черной магии и изгнании дьявола; они не хотят, чтобы их религия выглядела в глазах изощренных скептиков как какое‑то шаманство. Но они, вне всякого сомнения, верят в зло как материальную силу, которую постоянно необходимо подавлять, или, по крайней мере, держать под контролем. К сожалению, хотя тебе никогда не удастся заставить хоть кого‑нибудь из них признаться в этом публично, церковь теряет свои позиции. Зло, или назови его Дьяволом, если тебе так больше нравится, начинает брать верх.
Келлер уже жалел, что позволил втянуть себя в философскую дискуссию об истинности данного сомнительного утверждения.
– А зачем он дал мне этот крест? – спросил он, чтобы хоть как‑то сменить тему разговора.
– Это было испытание.
– Испытание?
– Испытание с целью проверить, сможешь ли ты его взять или нет.
Келлер покрутил в руках простой деревянный крест, с любопытством рассматривая его.
– А если б я не взял?
– Тогда, возможно, это означало бы, что ты не тот, кем ты кажешься.
Второй пилот раскрыл было рот, собираясь что‑то сказать, но в этот момент к ним вышел священник со спокойной улыбкой на лице.
– Ну, что, двинемся, джентльмены? – спросил он.
На нем был черный костюм с традиционным пасторским воротничком. В руке он держал потрепанный старый портфель. Они вышли из церкви в холодную черную ночь и тут же почувствовали сожаление, что им пришлось покинуть такое уютное и надежное убежище.
По дороге Хоббс сказал, обращаясь к священнику:
– Отец Винсенте, вы видите что‑нибудь в небе?
Священник взглянул вверх и покачал головой.
– Только звезды. Сегодня ночь очень ясная.
Он оторвался от созерцания неба и вопросительно посмотрел на медиума.
– А что я должен был увидеть?
На этот раз головой покачал Хоббс.
– Это неважно.
Келлер с некоторым беспокойством обратил внимание на тонкие туманные полоски, отделяющиеся от основной массы облаков и свисающие вертикально вниз, но исчезающие, не дойдя до земли. Он повернулся к Хоббсу, чтобы спросить, заметил ли он их, но невозмутимый кивок медиума ответил на его незаданный вопрос. Все трое молча продолжали свой путь, пока Келлер не нарушил молчания:
– Полиция может не подпустить нас к обломкам, – сказал он.
Они пересекли узкую дорогу и вышли в поле через широкий пролом в окружающей его ограде.
– Возможно, мне удастся убедить их, – сказал отец Винсенте.
Но этого не потребовалось, так как на поле, кроме исковерканного фюзеляжа самолета и разбросанных то здесь, то там металлических обломков, никого и ничего не было. Они ковыляли по неровному полю, в любой момент ожидая окрика "Стой!", но так его и не дождались. Глаза их уже начали понемногу привыкать к окружающему полумраку.
– Куда же они, к черту, запропастились, – ни к кому конкретно не обращаясь, пробормотал Келлер, когда они подошли наконец к тускло освещенным обломкам.
– Может, их отозвали по более срочному делу. Скажем спасибо фортуне; она избавила нас от кучи неприятных вопросов.
Они подошли к огромному конусообразному фюзеляжу аэробуса; из центральной его части торчали искореженные шпангоуты. Нижняя часть корпуса была сплющена при ударе об землю, отчего корпус потерял свою цилиндрическую форму и стал больше похож на какое‑то безобразное пресмыкающееся. В поверженном величии аэробуса было что‑то трагическое, трогающее за душу. Священник долго вглядывался в разрушенный корпус, затем огорченно покачал головой.
– Будет ли когда‑нибудь предел размерам этих коллективных гробниц? – тихо спросил он.
Но Келлер не слышал его последней реплики, он уже решительно направлялся к отломившейся передней части Боинга. Внутри самолета все, надо думать, уничтожено, а то, что сохранилось от приборов пилотской кабины, демонтировано и увезено для тщательнейшего обследования, но Келлер, тем не менее, стремился попасть в кокпит. В этом состояла идея Хоббса: второй пилот должен попасть в обстановку, максимально приближенную к обстановке того злополучного рейса, и попытаться представить себе, что же тогда произошло, попытаться воспроизвести все свои ощущения. Попробовать психологически реконструировать события, приведшие к катастрофе!
– Дэвид, подожди нас, – услышал он сзади приглушенный голос Хоббса.
Про себя он с удовлетворением отметил, что медиум, наконец, перестал к нему обращаться "мистер Келлер". Все трое собрались в темноте около искореженной металлической громадины.
– Что вы собираетесь делать, мистер Хоббс? – тихо спросил отец Винсенте.
Хоббс также тихо ответил:
– Дэвид должен войти в самолет и мысленно вернуться к событиям той ночи. Начав с момента, непосредственно предшествовавшего аварии, он должен как бы прокрутить все события в своей голове в обратном порядке.
– Но я думал, это уже пробовали делать, но ничего не вышло. В газетах писали, что второй пилот абсолютно не помнит ничего, относящегося к катастрофе. Вы же мне сами говорили сегодня об этом.
– Да, но в таких условиях этого еще не пробовали делать, – вставил Келлер.
– А я буду ему помогать, – сказал Хоббс.
– Можно узнать, каким образом? – в голосе священника не было насмешки.
– Я хочу вызвать духов, которые будут направлять его, с тем, чтобы восстановить атмосферу той ночи.
– Боже мой! Но ведь это же очень опасно?
– Да, святой отец, я думаю, вы правы. Вот почему я попросил вас присоединиться к нам. Нам может понадобиться ваша защита.
– Но я всего лишь священник! Здесь действует огромное зло, и моих сил может оказаться недостаточно, чтобы дать ему отпор!
– Вы – это все, чем мы располагаем, – спокойно ответил Хоббс, – и у нас остается мало времени.
Он похлопал Келлера по руке и достал из кармана небольшой фонарик. Второй пилот взял его и посветил прямо в зияющий пролом в борту самолета. Затем нырнул в него и оказался внутри корпуса Боинга. Здесь царила кромешная тьма, не считая тоненького лучика света от фонарика. Он направил его в сторону, где, как он надеялся, все еще находится винтовая лестница, ведущая в кокпит и гостиную для пассажиров первого класса. Она была на месте, опаленная огнем, искореженная, но все еще пригодная для использования по назначению. Он услышал, как сзади оба его спутника пробираются через пролом. Дожидаясь, пока они подойдут, Келлер осмотрел огромную пробоину, которая послужила им входом. Она находилась на месте передней пассажирской двери, той самой, которую, по словам Тьюсона, вырвало взрывом. Края пробоины были неровные и зазубренные; длинная рваная трещина тянулась от пробоины к верхней части фюзеляжа, и сквозь нее были видны звезды ночного неба. Когда дверь вырвало, еще до падения или при ударе об землю, вместе с ней оторвало и часть примыкающей обшивки корпуса. Келлер посветил внутрь самолета и увидел то место, ближе к крыльям, где самолет разломился надвое. Похоже, от потрясающей силы удара фюзеляж самолета треснул, как яичная скорлупа. Впереди виднелись обнаженные шпангоуты, согнутые в некоторых местах и напоминающие сломанные ребра исполинского кита. Он ощутил острую жалость, вполне естественную для любого пилота при виде погибшей летающей машины, неважно, большая она или маленькая. Услышав шум шагов спотыкающихся в темноте людей, Келлер повернулся и посветил им фонариком.
– Мать Пресвятая Богородица! – воскликнул священник, оглядываясь вокруг себя. Тяжелый запах опаленного металла и сгоревшей внутренней обивки все еще висел в воздухе, и отец Винсенте понял, что теперь он никогда не сможет его забыть.
– Ну, что дальше? – спросил он своих спутников.
– Теперь туда, наверх. – Келлер показал лучиком фонарика в сторону лестницы.
– А она выдержит нас? – усомнился священник.
– Все будет в порядке, если будем подниматься по одному, – заверил его второй пилот.
Он двинулся в сторону узкой лестницы, священник и медиум последовали за ним. Осторожно, пробуя каждую ступеньку и избегая наступать на сильно разрушенные, он начал взбираться наверх. С одной стороны лестница выходила в салон первого класса, и Келлер мельком посветил туда, но тут же подумал, что там едва ли хоть что‑нибудь сохранилось.
Вскоре он добрался до гостиной для пассажиров первого класса, но предусмотрительно не стал даже заходить туда: пол в ней имел слишком опасный наклон, в конце которого зиял длинный узкий пролом, ведущий снова в основной корпус самолета. Он сосредоточил свое внимание на пилотской кабине. Ведущая в нее маленькая дверь была открыта, она едва держалась на петлях, но осталась неповрежденной. Келлер протиснулся внутрь и осмотрел тесное помещение. Как он и предполагал, все приборные панели были вырваны и увезены для дальнейшего обследования. Передняя часть кабины обрушилась по всей своей длине от пола до самого верха, и Келлер с изумлением увидел части стеклопластикового колпака радара, который устанавливается на самом полу аэробуса, вдавленным в кабину. Мало что осталось от пилотских кресел, и он в тысячный раз задумался над тем, как ему удалось уцелеть при таких разрушениях. Рваная дыра в крыше кабины, возможно, давала ключ к разгадке: его могло выбросить через эту дыру, пробитую каким‑то массивным предметом. Он чувствовал, как через нее струится холодный ночной воздух, обдувая его своим ледяным дыханием. Нет, вряд ли это возможно. Предмет, имевший достаточно большую массу и скорость для того, чтобы пробить крышу, должен был неминуемо пролететь через то место, где сидел он, и мгновенно убить его.
Но, продолжая цепочку умозаключений, можно было найти объяснение и этому: предположим, внизу действительно произошел взрыв, и им выбило переднюю пассажирскую дверь. Предположим также, что он в это время по какой‑то причине был не в кабине, и в момент удара об землю его выбросило в открытую дверь. Хотя это вряд ли было возможно. Но почему он должен был в такой критический момент оказаться вне кабины? Может, паника? Или, может быть, он спустился вниз, чтобы выяснить, какие повреждения причинили взрывы? Нет, вряд ли у него для этого было достаточно времени. Слишком неправдоподобно, и все же, это была единственная тоненькая ниточка, которая у него еще оставалась. Как бы то ни было, но она позволяла ему сохранять рассудок.
– Как вы там, в порядке, мистер Келлер? – услышал он снизу голос священника.
Он обернулся к лестнице.
– Все нормально.
Он действительно чувствовал себя вполне нормально. Кроме вполне естественной грусти при виде изувеченной прекрасной машины, он испытывал сейчас некоторые угрызения совести. Он чувствовал также замешательство и удивление, но то ощущение тоскливой депрессии, которое так долго угнетало его, наконец исчезло. Может быть, благодаря вчерашним событиям, когда он почувствовал присутствие Кэти, когда получил подтверждение того, что она не исчезла со своей смертью. Для него это было совершенно новым взглядом на вещи, и ему требовалось время, чтобы осмыслить его, принять окончательно и оценить. И, более того, он чувствовал, что близок к разгадке тайны. Но в чем состоит тайна? В том, что он спасся? В причине катастрофы? Нет, тайна состояла в чем‑то большем, о чем он пока не имел понятия. Только смутное ощущение.
– Может быть, нам подняться? – Голос священника прервал поток его мыслей. – Здесь внизу так темно и одиноко.
– Отец Винсенте старался придать своему голосу оттенок беззаботности.
– Что? Извините. Конечно, поднимайтесь наверх. Только по одному, – крикнул им вниз Келлер. – И осторожнее – там повреждены ступеньки и дыра в переборке. – Он направил луч фонарика в темную шахту лестницы.
Первым поднялся священник, а за ним вскоре появился и Хоббс.
– Сюда, – показал им второй пилот, когда все трое собрались на тесной площадке между кабиной и пассажирской гостиной, и двинулся первым. Лицо священника помрачнело, когда он увидел разрушения в кабине.
– Несчастные, – сказал он и посмотрел на второго пилота, – вам невероятно повезло, мистер Келлер.
– Вы в самом деле так считаете? – добродушно спросил тот.
Но здесь вмешался Хоббс.
– Я думаю, нам надо поспешить. Если вернутся полицейские, мы можем оказаться в неловком положении. Я боюсь, они выставят нас отсюда, поскольку у нас нет никакого права находиться здесь.
– Я думаю, вы правы, мистер Хоббс, – сказал отец Винсенте. – Они могли бы разрешить нам быть здесь, если в я сначала переговорил с ними, но теперь... – он не договорил.
– С чего начнем? – спросил Келлер.
– Мы начнем с того, что договоримся об основных условиях эксперимента, – заговорил священник, прежде чем медиум успел открыть рот. – Мы прекращаем эксперимент сразу, если только почувствуем, что он выходит из‑под нашего контроля.
Он внимательно посмотрел на Хоббса и затем добавил:
– Любыми средствами, которые мы сочтем необходимыми. Кроме того, если для одного из нас напряжение станет слишком велико, двое других должны немедленно прекратить эксперимент и придти ему на помощь. И последнее: что бы ни случилось сегодня, все должно остаться между нами до тех пор, пока мы все не сочтем целесообразным рассказать об этом. Могу я положиться в этом на вас, мистер Хоббс?
– Определенно, – без колебаний ответил тот.
– Мистер Келлер?
Второй пилот на мгновение задумался, но в конце концов тоже кивнул.
– Да.
– Тогда приступим.
Священник поставил портфель на опаленный пол кабины и открыл его. Затем достал из него две длинные свечи и сразу зажег их.
– Они создадут нам дополнительное освещение, – сказал он, вручая каждому по свече.
Они установили свечи на подходящих местах и снова повернулись к священнику, который перебросил через плечи длинное полотнище из темной ткани. Когда свечи разгорелись чуть ярче, они увидели, что это пурпурная епитрахиль. Потом он вытащил распятие и поставил на пол перед ними, затем снова полез в портфель и достал флакон с прозрачной жидкостью и книгу в темном переплете.
– Я хочу, прежде чем мы начнем, окропить это место святой водой, – сказал он, отвинчивая крышку флакона.
Он окунул пальцы в освященную воду и побрызгал ею в разных концах кабины, бормоча при этом едва слышно молитву и время от времени осеняя место крестом. Прежде чем завинтить крышку, он окропил водой двух мужчин, не прекращая бормотать молитву. Келлеру не терпелось приступить к делу, но он не рискнул прервать священный ритуал.
Наконец, слегка завинтив крышку флакона, отец Винсенте улыбнулся своим спутникам.
– Небольшая подготовка, джентльмены, но я не знаю, как далеко вы намерены пойти. Поэтому излишняя предосторожность не повредит.
Поставив флакон рядом с распятием, чтобы был под рукой, и выпрямившись снова, он сказал:
– Когда вы начнете, я буду читать Священное Писание. Просто в качестве дополнительной предосторожности. – Он улыбнулся и раскрыл книгу. – Я не помешаю вам. – Он помолчал и добавил. – Если не буду вынужден сделать это.
Отец Винсенте подивился про себя, чем эти двое вызвали его доверие. Они явились к нему ночью со своим жутким рассказом о бесплотных духах, по неизвестным причинам не могущих расстаться с этим миром, умоляя о помощи в раскрытии тайны, которая каким‑то образом связана с молодым вторым пилотом, в надежде на то, что разгадка освободит эти несчастные души и, возможно, снимет бремя вины с молодого человека. Почему он все‑таки поверил им? Не говоря уже об их подкупающей искренности, была еще одна причина – он ждал их! Или, по крайней мере, ожидал, что произойдет что‑нибудь в этом роде.
Много лет назад, в его родной Швейцарии, в деревушке неподалеку от его собственной, произошла ужасная трагедия. Высокогорный лыжный курорт, находящийся выше по склону над деревней, полный отдыхающих – мужчин, женщин и детей – в одночасье был погребен под огромной лавиной, так что ни одному человеку не удалось спастись. Жители деревни оплакивали погибших, но их траур затянулся на многие месяцы, что уже выходило за рамки нормального. Обитателей селения охватило какое‑то необычное чувство подавленности; кроме того, там участились всякие странные происшествия: несчастные случаи, неожиданные смерти, случаи сумасшествия. К ним был послан священник из ордена, к которому принадлежал отец Винсенте, гораздо старше и мудрее, чем он сейчас, и тот выполнил ритуал по изгнанию дьявола. Было ли это лишь плодом воображения жителей села, или же в самом деле деревню преследовала нечистая сила, он так до конца и не понял, но после выполнения этого ритуала, жизнь в деревне снова вошла в привычное русло. За время его практической работы в качестве священника он сталкивался и с другими странными случаями, но они не носили настолько драматического характера и не имели сколь либо существенного значения; в то же время они убедили отца Винсенте в существовании неких потусторонних сил, воздействующих на людей.
Если то, о чем говорят эти люди, подтвердится, его долг – разобраться во всем, а затем передать это дело в руки священнослужителей более высокого, чем у него, ранга. Он всего лишь обычный приходской священник, но в его среде есть люди специально подготовленные и, естественно, более опытные в делах подобного рода.
– Дэвид, не мог бы ты занять положение, максимально близкое к тому, в котором ты находился во время того рейса? – попросил Хоббс.
– Боюсь, это невозможно, – второй пилот показал на разрушенную переднюю часть кабины. – Мое место и место командира практически уничтожены.
Келлер пробрался через нагромождение обломков, опасаясь, что пол под ним в любой момент может рухнуть, и все они провалятся вниз, в утыканное огромными кусками рваного металла чрево самолета, и тут уж им не обойтись без травм. Он протиснулся как можно дальше и примостился на корточках среди развороченных останков пилотской кабины. Вид их вызвал у него тягостное чувство, но он постарался его не замечать.
– О'кей! – бросил он через плечо.
До него доносился тихий голос священника, читающего молитву. К нему пробрался Хоббс.
– А теперь, Дэвид, закрой глаза и постарайся восстановить события той ночи. Если это не удастся, думай о событиях по времени максимально близким к ним.
Келлер сосредоточился, но все было напрасно. Память была по‑прежнему пуста. Он разочарованно покачал головой.
– Попробуй еще. Думай о чем‑нибудь, что предшествовало этому рейсу, – настаивал Хоббс.
Он представил себе свою стычку с капитаном Роганом в ангаре. Искаженное злостью лицо старшего пилота. Его слова, наполненные ненавистью. Он попытался вспомнить о последствиях этой стычки, но это ему не удалось. Снова пустота. Он энергично потер глаза руками. "Боже, почему я не могу ничего вспомнить?" Его недавно обретенная уверенность стала таять. Его решимость уже не была такой незыблемой. Кэти, хоть ты помоги мне! Я знаю, ты ведь не покинула меня. Пожалуйста, пожалуйста, помоги мне!"
Ничего.
Он устало вздохнул и оглянулся на Хоббса. И замер, увидев выражение на лице медиума. Его глаза были полузакрыты, в темноте поблескивали только белки, и все лицо медиума как бы заострилось. Вдруг Келлер почувствовал, что температура в тесном помещении понизилась на несколько градусов, так что даже воздух, выходивший изо рта Хоббса, тут же превращался в маленькие облачка пара. Стало не только холоднее, но и вся атмосфера в кабине изменилась. Появилось ощущение напряжения, какой‑то чудовищной подавленности, воспринимаемой почти физически, как будто на их плечи лег огромный груз.
Келлер попробовал шевельнуться, но его конечности отказывались повиноваться ему, он хотел заговорить, но из его внезапно пересохшего горла не вырвалось ни звука. Голос священника, читающего молитвы, тоже запнулся на несколько секунд, но затем зазвучал снова, но более резко и неровно, как через силу.
Внезапно второй пилот почувствовал словно чье‑то холодное прикосновение, ледяная волна побежала вверх по позвоночнику. Мышцы шеи и плечи свело судорогой, он изо всех сил старался пошевелить руками. Было такое ощущение... будто кто‑то пытается... войти... в него! Его охватило невыносимое до тошноты чувство отвращения. Он сопротивлялся этой силе, которая воспринималась им как вполне живая материальная сила, стремящаяся взять над ним верх. Кровь стучала у него в ушах, сердце колотилось как бешеное. Потом биение сердца стало замедляться и он испугался, что оно остановится совсем. Но тут его пульс снова начал учащаться, сердце билось все быстрее и быстрее, слишком быстро! Где же священник? Почему он не вмешивается?
Но отец Винсенте не имел никакого понятия о борьбе, развернувшейся внутри Келлера. Он чувствовал присутствие в самолете чего‑то ужасного, отвратительного и злобного и с удвоенной энергией возобновил свои молитвы. Но он не мог правильно оценить состояние, в котором находились его товарищи. Освещение было плохое, и все, что он мог видеть, это только стоящего на коленях Хоббса и скрючившегося возле него второго пилота. Но ничего не указывало ему на ту внутреннюю драму, которую в действительности переживал каждый из них. Он взял распятие и прижал его к груди.
Келлер проигрывал борьбу. Это ужасное нечто, чем бы оно ни было, растекалось по его телу, высасывало все его силы, подавляя его волю, поглощая его душу. Тут он услышал смех, глухой и хриплый. Демонический! Его глаза, единственное, чем он мог еще двигать, были обращены на медиума, стоящего возле него на коленях. Звук исходил от него! Охваченный ужасом, Келлер увидел, что глаза Хоббса теперь широко открыты и смотрят на пего с нескрываемым злорадством. Сухой смех слетел с его кривящихся в ухмылке губ.
– Добро пожаловать, Келлер, – голос исходил от Хоббса, но не принадлежал ему. Это было низкое рычание, которое Келлер уже слышал предыдущим вечером. – Наконец ты пришел ко мне, ублюдок!
Эти слова были услышаны и отцом Винсенте. Когда до него дошло, что произошло, он оцепенел. По его телу пробежала дрожь страха.
– Во имя Господа, нет! – закричал он и бросился, чтобы схватить стоящий на полу флакон. Но в спешке и из‑за плохого освещения он споткнулся, флакон выскользнул из его руки и закатился куда‑то под куски искореженного металла. Он упал на колени и начал в отчаянии шарить по полу, но свет свечей, и даже фонарика, уже заметно потускнел.
Хоббс, или то, чем был сейчас Хоббс, медленно повернулся к ползающему по полу священнику и посмотрел на него с презрением.
– Пресмыкайся, священник, ты, паразитирующий на душах, ты, кровосос в священном облачении. – Низкий хриплый смех. – И ты думаешь эти несколько капель мочи могут прогнать меня прочь?
Отец Винсенте бросил свои поиски и взглянул прямо на Хоббса. Внезапно он выставил перед собой крест и закричал:
– Господи Боже, Отец Всемогущий и отец нашего Господа Иисуса Христа, ты, который раз и навсегда вверг падшего деспота в геенну огненную! Ты, который послал своего единственного и единокровного сына в этот мир для того, чтобы сокрушить этого рычащего льва, поспеши на наш призыв о помощи...
Тварь, вселившаяся в Хоббса, громко расхохоталась. Ее ужасающий смех, исполненный беспредельного бахвальства, почти оглушил священника, достигнув неимоверной громкости. Тело медиума раскачивалось взад и вперед, передразнивая движения священника. Отец Винсенте запнулся и затем снова продолжал:
– Поспеши на наш призыв о помощи, спаси нас от гибели, вырви нас из когтей этого торжествующего Дьявола, принявшего облик человека, сотворенного по твоему образу и подобию. Всели страх, о Господи, в...
– Перестань! – завопило чудовище. – Придурок! Ты что, думаешь, твоих слов достаточно? – он вперился взглядом в священника.
Внезапно распятие, которое держал в руках отец Винсенте, раскалилось докрасна. Вскрикнув от боли, священник выронил его и упал навзничь. Металлическое распятие лежало на полу кабины между ним и Хоббсом; от него поднимались струйки дыма.
Чудовище снова расхохоталось, и священник тотчас во‑зобносил свою молитву:
– ...в этого зверя... опустошающего твою ниву. Пусть твоя всемогущая рука освободит от него...
Келлер почувствовал, что сковывавшее его давление несколько ослабло. Монотонное бормотание священника проникало ему в уши и каким‑то образом заполняло все его существо. Он почувствовал, что погружается, падает в бездонную пустоту, в которой его ждет нечто круглое и белое. По мере того, как он опускался ниже, приближаясь к нему, он увидел два темных, холодных глаза, притягивающих его, и похожие на розовые лепестки губы, растянутые в насмешливой улыбке. Он почувствовал, как чьи‑то руки сжали его горло, и ему стало трудно дышать. Он увидел длинный змеящийся шрам и коричневое обожженное пластмассовое лицо куклы. Лицо куклы! Он вспомнил маленькую девочку, которую он видел при посадке в самолет, с маленькой пластмассовой куклой в руках. Он вспомнил ее!
И затем он снова услышал монотонный голос священника, слова доносились до него как бы издалека, но становились все громче и громче. И вдруг он понял, что сам повторяет слова вместе со священником, слова, которых он никогда не слышал раньше. Ни один звук не сорвался с его губ, но они звучали внутри его, заставляя резонировать все его существо, и он повторял:
– ...твоего раба, чтобы этот зверь не смел больше удерживать в полоне душу этого человека, которого ты с радостью сотворил... – Он начал снова всплывать на поверхность навстречу свету, – ...по образу своему и этим воздашь Сыну твоему, который живет и властвует вместе с тобой... – Невидимые руки отпустили его горло, – ...в братстве Духа Святого... – Он поднимался к поверхности и голос становился все громче, – ...великий Боже, вечный и вездесущий... – Жадно вздохнув, он упал вперед, освободившись от ужасного давления, сжимавшего его в своих удушающих объятьях.
Хоббс не отрывал взгляда от священника; с его кривящихся в ухмылке губ лился поток мерзких ругательств. Келлер с трудом поднялся на ноги и ударил медиума, отбросив его на груду искореженного металла. Чудовище лежало там и злобно сверлило второго пшюта глазами, полными ненависти. Лицо его кривилось в злобной язвительной ухмылке.
– Думаешь, ты выскочил? – проскрипел он.
И тут изувеченный корпус самолета задрожал. Куски металла загремели и начали падать с глухим лязгом. Лежащая на полу тварь громко хохотала, издеваясь над ними. Дрожание усилилось, уже весь сломанный самолет завибрировал со все нарастающей интенсивностью. Громкий пронзительный вой заполнил все тесное помещение, бил в уши, проникая до самых глубин мозга и вызывая нестерпимую боль. Когда тряска усилилась, Келлер потерял равновесие и упал, сильно ударившись спиной о стойку с демонтированными электронными приборами. Казалось, весь самолет разваливается на части; куски стальной обшивки обваливались внутрь, поднимая облака пыли, смешанной с сажей. Обе свечи опрокинулись, оставив им лишь тусклый свет фонарика. Весь мир превратился для них в жуткую какофонию звуков: звон сталкивающихся металлических обломков, скрип самого самолета, который, казалось, стонал от нового издевательства над своим истерзанным телом, царившее над всем этим визгливое завывание, мерзкий издевательский хохот существа, вселившегося в Хоббса и, наконец, исступленные заклинания священника, старавшегося перекричать весь этот шум.
Келлер лежал, мотая головой из стороны в сторону, заткнув уши руками. Из груди его рвался крик, как будто звук собственного голоса мог защитить его от царящего вокруг него шума. И в тот момент, когда, казалось, самолет рухнет от всего этого издевательства, что пол, на котором они, скорчившись, лежали, провалится вниз, и сверху на них обрушатся перекрытия, вой начал стихать. Вначале Келлер не заметил этой перемены, так как в ушах у него еще звенело от всего этого грохота. И только когда тряска внезапно прекратилась, он вдруг ощутил неестественную тишину, воцарившуюся внутри останков Боинга. Он отнял руки от ушей и услышал только скороговорку священника. В слабом свете фонарика ему удалось различить скрючившуюся на полу фигуру Хоббса.
И тут Келлер почувствовал запах, мерзкий отвратительный смрад разложения и, что еще хуже, тошнотворный запах горелой плоти. Вокруг кружились темные тени, и сначала он подумал, что это неосевшие облачка пепла, поднятого в воздух вибрацией. Но вслед за этим он услышал голоса. Шепот. Растерянный и испуганный. Что‑то холодное прикоснулось к его руке, и он поспешно отпрянул к стене.
У другого конца кабины послышалось звериное рычание, и он увидел поднимающуюся на ноги черную фигуру Хоббса.
Тихие голоса зазвучали резче, торопливее. Ему даже удалось разобрать в общем гомоне некоторые обрывки фраз:
– Келлер... он здесь!.. Келлер... неужели это он?
Второй пилот быстро обернулся, услышав всего в нескольких сантиметрах от себя голос, как будто кто‑то присел у него за спиной и нашептывает ему прямо в ухо.
– Дэйв... помоги нам... найди его за нас...
Это был голос Рогана!
Он звучал хрипло, натянуто, но не было никаких сомнений в том, что он принадлежал капитану Рогану.
Келлер спросил слабым дрожащим голосом:
– Найти кого, командир? Кого я должен найти?
Тут вклинился другой голос, но звук исходил из той же точки пространства.
– Найди того, кто сделал это со мной, – потребовал он сердито. – С нами всеми. Мы можем тебе показать его!
– Дурачье! – Хоббс стоял в луче фонарика, глядя прямо вниз на второго пилота. – У нас есть этот! Он принадлежит нам! Мы заберем его!
Келлер подтянул под себя ноги, готовый отпрыгнуть от медиума, если тот попробует к нему приблизиться.
– Нет... Нет... – это снова был голос Рогана. – Не Келлер... другой...
К нему присоединились другие голоса.
– Другой...
Из дальнего угла донесся плач ребенка.
– Мамочка, мне страшно. Где мы?
Воздух прорезал вопль:
– Мы падаем!
Другой, умоляющий голос:
– Помогите нам!
Стенания оборвались, отразившись эхом от стен, и унеслись в ночь через дыру в крыше самолета.
– Замолчите! – завопила тварь, засевшая в Хоббсе, и рассмеялась низким, злобным смехом, который поразил Келлера прямо в сердце. Второй пилот увидел, как чудовище нагнулось и подняло что‑то с пола. Когда фигура выпрямилась, он увидел в тусклом свете у нее в руках кривой зазубренный кусок металла. Хоббс начал надвигаться на сжавшегося от страха второго пилота.
Охваченный ужасом отец Винсенте, беззвучно шевеля губами, продолжал механически повторять слова молитвы, которые оказались столь бесполезными. Как он мог оказаться настолько безрассудным, чтобы допустить все это! В схватке со злом, подобным этому, он оказался совершенно беспомощным. Он увидел, как Хоббс приближается в Келлеру, подняв над головой зазубренный стержень, готовый в любой момент нанести удар. Его рука, сжимающая оружие, дрожала, как будто в нем происходила внутренняя борьба. Лицо Хоббса исказила ярость, глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит, ни виске пульсировала набухшая лиловая вена. Одна сторона его рта неестественно оскалилась, обнажив зубы и десна в безобразной гримасе, пластырь отклеился, открыв изувеченные окровавленные губы. Из его рта вылетали мерзкие грязные ругательства. Затем гримаса на его лице сменилась выражением злорадного торжества, а рука, сжимающая смертоносное оружие, резко пошла вниз.
Но охваченный яростью Келлер уже бросился вперед. Он изо всех сил ударил плечом Хоббса в грудь, оба с размаху налетели на стену; их руки и ноги сплелись в отчаянной борьбе. Перед испуганным взглядом священника быстрой чередой промелькнули темные тени заметавшихся в беспокойстве бесплотных душ. Даже не видя их, отец Винсенте знал, что они наполняют не только кабину, но и весь корпус погибшего самолета. Страдающие, растерянные души, многие из них, он чувствовал это, были охвачены жаждой мщения, другие – просто смертельно испуганы.
Внезапно отброшенное сверхъестественной силой Демона, узурпировавшего телесную оболочку медиума, тело Келлера полетело в сторону священника и сшибло его с ног. На какое‑то мгновение у него перехватило дыхание. Падая, он услышал издевательский смех медиума. Он лежал на полу, жадно хватая ртом воздух, вдыхая черную смрадную пыль, вызывавшую у него приступ тошноты. Фонарик от удара отлетел в сторону; его слабый узкий луч светил теперь куда‑то мимо его лица в темное пространство и упирался во что‑то блестящее, лежащее под искореженными кусками металла, которые некогда были сидением бортинженера. Это нечто было похоже на сосуд.
Хоббс уже снова был на ногах и надвигался на Келлера, который медленно привстал на одно колено, шумно втягивая носом воздух, готовый вскочить при приближении чудовища. Он уже не испытывал никакого страха, только безмерное отвращение и ненависть к этой твари в облике маленького человечка переполняли его душу. Хоббс придерживался одной рукой за стену кабины, не рискуя споткнуться на предательском полу сейчас, когда добыча была уже почти в руках. Голоса витающих вокруг бесплотных душ теперь были обращены к Демону, одни с возгласами подбадривания, другие же, еще не до конца сломленные, с криками протеста, так же, как и тогда, когда он хотел размозжить Келлеру голову обломком металла. Но Демону ничего не стоило совладать с ними. Они не могли ничего противопоставить его изощренной хитрости, его силе, силе, которую в этом материальном мире удалось раскрепостить человеку по имени Госуэлл. Сдавленный смех чудовища сменился откровенно издевательским хохотом, когда оно приблизилось к Келлеру. Он не заметил ни тени страха в твердом взгляде второго пилота, но это его нисколько не смутило: дурак тоже никогда не замечает нависшей над ним опасности.
С торжествующим криком он бросился вперед, и второй пилот пригнулся, чтобы отразить нападение. Но между ними вдруг возникла темная фигура. В лицо медиума плеснула жидкость, и Демон взвыл от страха и боли, когда святая вода обожгла плоть, выгрызая, выжигая, изгоняя его из человеческого тела. Хоббс пошатнулся и рухнул на пол, прижимая руки к обожженному лицу. Кожа на лице между его пальцами пузырилась и шипела, словно ее облили кислотой. Демон еще пытался удержать под своим контролем живую телесную оболочку, но священник был неумолим. Снова капли святой воды окропили, на этот раз шею и руки Хоббса. Как только святая влага попала на его голову, кожа на ней зашипела, из‑под нее вырвались струйки пара, она стала отваливаться жуткими лохмотьями. Душа Демона взвыла в смертельной муке. Боль была уже невыносимой! Все тело сотрясалось, как в агонии. Он проиграл эту схватку! Другие души тоже ополчились против него; те, кто так и не подчинились его воле, несмотря на то, что ощущали собственную потерянность и отчаяние, хотели, чтобы он покинул это несчастное, не принадлежащее ему тело!
Унижение и физическое страдание стали совершенно невыносимыми. Дьявол с позором покинул поле сражения.
Келлер, так и застывший в боевой стойке и еще не пришедший в себя после неожиданного вмешательства священника и последовавшей затем кошмарной сцены, почувствовал, как струя холодного воздуха, насыщенного невыносимым зловонием, коснулась его ноздрей, как будто ему в лицо вдруг пахнуло жутким смрадом. Потрясенный, инстинктивно стараясь уйти с пути этой невыносимой мерзости, он выскочил из кабины и, споткнувшись о какой‑то обломок, упал. Пытаясь задержать падение, он схватился за попавшийся под руку кусок металла, но тот обломился, и Келлер кубарем покатился вниз по лестнице, ударяясь головой о каждую ступеньку, вслед ему сыпались куски обивки. Он рухнул к подножию лестницы, и чернильная тьма сомкнулась над ним.
Так и лежал он там тихий, неподвижный, с открытыми, но ничего не видящими глазами. Вокруг него звучали голоса, но это были знакомые голоса, а не тот жуткий шепот мертвецов. Голоса капитана Рогана, Кэти, Алана – их бортинженера, голоса пассажиров – возбужденных детей, нервничающих матерей, бизнесменов, нарочито громко перебрасывающихся веселыми шутками. Он слышал, как заработали двигатели самолета, и огромный аэробус ожил, задрожал под воздействием выпущенной на свободу силы. Ощутил плавное движение, когда тягач потащил самолет от пассажирского терминала. Затем в его сознание проник отчетливый голос капитана Рогана:
– Я Консул 2802. Разрешите руление. – И он услышал монотонный ответ:
– 2802, разрешаю руление к полосе двадцать восемь, правая. Для получения условий вылета работайте на частоте один‑один‑восемь, точка, шесть‑пять...
Он снова был в кабине аэробуса, слева в кресле сидел капитан Роган и говорил в микрофон переговорного устройства, терпеливо выполняя рутинную процедуру вывода самолета на взлетную полосу.
И снова была та ночь, когда Боинг 747 вылетел в свой последний рейс в небытие!

Глава 18

Спасаясь бегством, Демон скрылся в ночи. Терзаемый мукой, он метался и стонал, словно в агонии. Собираясь с новыми силами он тщательно обдумывал пути отмщения.
Завывание сирены скорой помощи оторвало Эрнеста Гудвина от его работы. Он вышел из темной фотолаборатории, но прежде чем открыть дверь, проверил не осталось ли на столе вскрытой отснятой, но не проявленной пленки. Подойдя к окну, выходящему на Хай Стрит, открыл его, высунулся наружу, вытянув шею и стараясь разглядеть, где остановилась машина.
Похоже, она снова остановилась около церкви. "О, Боже, неужели опять что‑то стряслось с викарием!" – пробормотал он про себя. Преподобный Биддлстоун, как ему сказали, только сегодня днем вернулся домой из больницы. Проклятые современные доктора! Отсылать домой пациентов до их полного выздоровления лишь только потому, что больницы переполнены! Сегодня для того, чтобы вас положили в больницу, надо быть при смерти, да и то вы должны побыстрее умереть, а то вас снова выставят! Он сокрушенно покачал головой и, со стуком закрыв окно, вернулся в комнату. По пути в лабораторию остановился у вороха только что отглянцованных фотографий, лежащих на крышке рабочего стола и приготовленных для обрезки. Взяв из кучи одну фотографию, он снова стал внимательно ее разглядывать. Это была та самая фотография, которая так волновала его, та, на которой были запечатлены ряды прикрытых простынями трупов. Почему всякий раз, глядя на нее, у него появлялось какое‑то странное ощущение, как будто он знал этих людей, лежащих под окровавленными саванами? Его передернуло. Будучи на месте катастрофы в ту ночь и проведя многие часы наедине с фотографиями, запечатлевшими эту бойню, он, как никто другой, знал все ее подробности. Почти так же хорошо, как и ее жертвы.
Он не торопясь подошел к резаку и положил фотографию на деревянное основание, выровняв ее вдоль закрепленного с одной стороны металлического угла. Затем поднял ручку стального резака примерно на тридцать сантиметров и пододвинул фотографию так, чтобы она выходила за край основания приблизительно па полсантиметра. Потом резко опустил лезвие, и тонкая полоска бромистой бумаги медленно полетела на пол. Он повторил эту операцию с трех других сторон. Подобным образом должны быть обрезаны все фотографии, отпечатанные за день, но он еще не закончил с проявлением. Впрочем, Мартин обещал после своего возвращения помочь ему. Он надеялся, что его партнер возвратится достаточно скоро; ему не терпелось узнать, насколько успешно продвигаются переговоры по последней, довольно трудной сделке. Он вернулся в лабораторию, прихватив с собой фотографию с рядами трупов, едва обратив внимание на сильный холод, вдруг разлившийся по комнате.
Плотно прикрыв за собой дверь, Эрнест бросил фотографию на рабочий стол и занялся увеличителем. Положив лист гладкой фотобумаги под металлическую прижимную рамку блестящей стороной вверх, он включил увеличитель, отсчитывая секунды по старинному секундомеру. Проверять фокус или размер изображения не было необходимости, поскольку с этого негатива он сделал уже несколько дюжин отпечатков. Точно так же не было нужды смотреть и на само изображение, проецируемое на поверхность фотобумаги.
В нужное время он выключил увеличитель, поднял рамку, взял отэкспонированный лист бумаги и положил в проявитель, ловко притапливая его пальцем, чтобы быть уверенным, что каждый уголок листа полностью погружен в раствор. Он слегка взболтал жидкость, чтобы она равномерно омыла поверхность бумаги; затем, когда начало проступать изображение, наклонился над кюветой. Он ожидал увидеть на снимке один из реактивных двигателей аэробуса, одиноко лежащий на поле, отделенный от крыла, под которым он крепился, – искореженное сложнейшее творение технической мысли, ставшее бесполезным после удара о землю. Вокруг него стояла группа мужчин с планшетами для образцов, осматривающих его развороченные останки; один из них осторожно приподнимал оторванное сопло камеры сгорания, лежащее примерно в метре от двигателя. Вот что он ожидал увидеть на снимке.
Вместо этого на нем, сначала медленно, а затем стремительно, стало проступать изображение мужчины. Более странного и омерзительного существа Эрнесту еще не доводилось видеть. Человек был абсолютно гол; его худое, истощенное, скрюченное болезнью тело выглядело так, будто черви, так охотно пожирающие мертвечину, уже точили эту, еще живую, плоть. Изможденное лицо являлось воплощением скалящегося в ухмылке зла. С темнеющей бумаги на Эрнеста смотрели горящие злобой глаза, влажные губы застыли в порочной улыбке, обнажив обломки зубов. С голого черепа свисали редкие пучки волос, глубокие морщины – черные следы разврата – избороздили лицо, напоминая каменный ландшафт в какой‑то далекой безводной пустыне. Его птичьи плечи были ссутулены, а круглый живот и узкий таз непристойно выпячены вперед. В своих костлявых, похожих на когтистые лапы хищника, руках он держал свой невероятных размеров раздутый пенис; мошонка, подобно двум безобразно вытянутым мешкам, свисала почти до колен. Тощие, как палки, ноги, поддерживающие этот невообразимый скелет, были изрыты оспинами, свидетельствующими о все еще разъедающей тело заразе.
Эрнест был так потрясен, что совсем забыл о времени; неконтролируемая химическая реакция шла своим чередом, и изображение на фотобумаге начало темнеть, постепенно превращаясь в сплошную черноту, и теперь со снимка на него смотрели только эти глаза, в которых гипнотически мерцали темные зрачки. А потом и они исчезли.
Не на шутку напуганный, Эрнест лихорадочно пытался вспомнить, где же он раньше видел это лицо. Это было давно – лет пятнадцать, а, возможно, и двадцать тому назад, где‑то в газете или в журнале. Что‑то связанное с деятельностью этого человека в Англии во время войны, потом высылка, а потом еще какие‑то проблемы в Штатах. Он никак не мог вспомнить подробностей, но вот лицо ему запомнилось на всю жизнь. Лицо зверя! Он пристально посмотрел на плавающий в кювете почерневший прямоугольник фотобумаги, но не увидел ничего, кроме собственного красного отражения на поверхности раствора. Именно в этот момент он вдруг услышал позади себя сдавленный смешок.
Эрнест похолодел от ужаса, он боялся обернуться и посмотреть, что же там находилось с ним с одной комнате, страшась увидеть того, кто так гнусно и мерзко смеялся. Он почувствовал, как что‑то холодное коснулось сзади его шеи и ощутил на щеке студеное смрадное дыхание. Боясь пошевелиться, он мог лишь наблюдать за своим отражением, слабо колеблющемся в желтоватом растворе; в его собственных глазах, следящих за ним из кюветы, было понимание переживаемого им страха.
Холод окутал его своим ледяным объятием.
Мартин Сэмьюэлс поднимался по лестнице в фотостудию, в нем бушевало раздражение, мысли беспорядочно перескакивали с одного на другое. Ну уж, дудки! Это же надо, сто фунтов за негатив! Эти журналы все одинаковы! Только подумать, такое всемирно известное издательство, как это, и хочет надуть его, предлагая такую смехотворную низкую цену! Шмукс! Двести пятьдесят за каждый, на это он бы еще мог пойти. Он запросил всего лишь триста пятьдесят, но они только рассмеялись ему в лицо, говоря, что это уже старые новости, и что эти фотографии все уже видели, и они не представляют для них особого интереса. Он заметил им, что далеко не все имеющиеся у него снимки были использованы в публикациях; у него есть много других, возможно, менее интересных, но все же не менее драматичных и впечатляющих. Он ведь предлагает весь комплект, исключительные права! Это же находка! Ему известно, что ведущие лондонские фотографы зарабатывают в день более четырех сотен, и это за просто рекламные снимки! Он же продавал реальную трагедию, снимки драмы непосредственно с места событий! У этих людей просто нет воображения. Он скорее примет предложение ПАРИ МАТЧ, чем будет иметь дело с гонифами! Они уже достаточно заработали на этой авиакатастрофе и эта сделка была бы последней – своего рода, харакири. С деньгами, полученными от нее, они были бы обеспечены на всю жизнь! Могли бы расширить свое дело, открыть новые филиалы. Он мог бы заняться в основном репортерской хроникой, а Энри продолжал бы выполнять более прозаичные виды съемок: портреты, свадебные фотографии, съемки на предприятиях. Эрни все же немного ограничен. Они могли бы переехать в Слоу, чтобы быть ближе к центру всех событий. Арендная плата за помещение в Лондоне слишком высока, даже для их новоприобретенных капиталов. Ох, эти чертовы тупицы! Ладно, есть еще и другие журналы, даже побольше этого, которые заинтересуются их предложением. Продолжая ворчать про себя, он пинком открыл дверь в фотостудию.
– Эрни? – позвал он, щелкая выключателем. – Ты где, в лаборатории, Эрни?
Никакого ответа.
"Куда, черт возьми, подевался этот шлемил? Он же знает, что тут работы невпроворот. Не мог же он уже все сам переделать!" Мартин прищелкнул в досаде языком и снял пальто. Он повесил его за дверью и, потирая руки, стараясь согреть их, направился к вороху необрезанных фотографий, ждущих своей очереди на столе. "Ну и дела, до чего же здесь холодно!" – подумал он, бросив взгляд на окна, чтобы удостовериться, что они закрыты. Он бегло просмотрел снимки, проверяя, все ли получились резкими. "Этот безмозглый ублюдок снова не протер линзы от пыли!" – выругался он, заметив крохотные белые пятнышки, тут и там видневшиеся на отпечатках. – "Ну уж нет, я не собираюсь здесь торчать всю ночь, ретушируя фотографии. Он с таким же успехом может отпечатать их заново!"
Мартин раздраженно забарабанил в дверь фотолаборатории.
– Энри, ты здесь? – он подождал ответа, но так ничего и не услышал.
В его поле зрения попал резак, его лезвие было поднято вверх под прямым углом к деревянному основанию. Это был еще один из постоянных источников его раздражения. Его партнер всегда оставлял лезвие резака в верхнем положении, а не опущенным вниз и прижатым к деревянному основанию. В один прекрасный день кто‑нибудь из них обязательно оттяпает себе пальцы! Он уже устал повторять ему это. Мартин направился было к резаку, собираясь опустить лезвие вниз, когда его внимание привлекла фотография, лежащая на столе. Он взглянул на нее. "Ух, до чего жуткий снимок! Эти ужасные ряды мертвых тел! Не знаю, почему он так нравится Эрни, верно потому, что он сам его сделал! Какая гнетущая сцена. Никакой драмы, просто подавляющая душу неподвижность". Но тут вдруг он заметил в нижнем углу фотографии какое‑то маленькое белое пятно. Почему‑то раньше он не видел его здесь. Пятно было похоже на крошечное тельце, лежащее в грязи в стороне от покрытых белым мертвых тел. "Мой Бог, неужели ребенок?" Он облегченно вздохнул, когда разглядел, что маленькое тельце в действительности было обыкновенной куклой. "Я как‑то не подумал о том, что в самолете были дети, – сказал он сам себе. – Хотя, странно, что я не замечал этой куклы раньше. Это делает снимок еще более тоскливым. Впрочем, в конце концов, возможно, он и в самом деле не так уж плох!"
Он еще ниже склонился над фотографией. Какое странное выражение лица у куклы. Почти человеческое! Нет, – словно НЕчеловеческое!
И тут вдруг произошло нечто совершенно невероятное.
От фотографии потянулись вверх струйки белого дыма, и уголки ее начали загибаться внутрь. Мартин в удивлении отпрянул. Что за черт, что тут происходит? Маленькие язычки пламени уже начали лизать черно‑белое изображение, расползаясь по поверхности фотографии, жадно поглощая обработанную химикатами бумагу; покрытые белым саваном мертвые тела снова были уничтожены огнем. Фотография свернулась в рыхлый шарик, который тут же, ярко вспыхнув, превратился в горстку черного пепла, медленно взмывавшего в воздух.
Как странно! Как же это произошло? Пожилой фотограф в изумлении покачал головой. Он прикоснулся пальцем к хлопьям, оставшимся от сгоревшей бумаги, и они тут же превратились в тонкий пепел. Мартин скорее почувствовал, чем увидел, какое‑то движение, и поспешно отдернул руку в тот самый момент, когда лезвие резака, блеснув, резко пошло вниз. Он в ужасе отшатнулся, глядя, как почти метровой длины острое, как бритва, металлическое лезвие с глухим стуком опустилось вниз.
От пережитого потрясения сердце бешено заколотилось в груди. "Боже мой, ведь он мог отхватить мне руку! Да, что здесь происходит? И где этот мешугана Эрни? " – подумал Мартин, задрожав от холода, когда по комнате вдруг промчался леденящий вихрь. Руки покрылись гусиной кожей. Из фотолаборатории до него донесся какой‑то звук, похожий на глухой стук.
– Эрни, это ты? Ты что меня разыгрываешь, Эрни? – Из лаборатории послышался звук, напоминающий сдавленный смех. Он направился к двери и приложил к ней ухо.
– Ты тут, Эрни? – ответа не последовало, но ему показалось, что он услышал какое‑то движение. Он еще раз сильно ударил в дверь. – Ты, гой, я вхожу! Лучше спрячь от света пленки!
Существенным недостатком Мартина Сэмьюэлса как фотографа, даже если его можно было бы отнести к числу самых заурядных представителей своей профессии, было почти полное отсутствие воображения. Возможно, если бы его у него было побольше, он бы не стал так опрометчиво открывать дверь. Он знал, что в Итоне происходят странные вещи, ему было известно, что нервы жителей города напряжены, но он был настолько поглощен работой в эти последние несколько недель, что сам еще не проникся этим чувством. Горящая фотография, падающее лезвие резака – его разум решительно не воспринимал никакой мистики – всему, конечно, имелось простое объяснение. А у него были более насущные заботы, о которых следовало подумать, в частности, финансовые проблемы, а разгадывать неразрешимые загадки – для этого у него было слишком мало времени. Он повернул ручку и сердито потянул на себя дверь. И невольно сморщил нос, когда из‑за двери на него пахнуло омерзительной вонью, а налетевший ледяной порыв ветра пробрал до самых костей. Вытащив из кармана носовой платок, он прижал его к своему чувствительному носу и прищурился, стараясь хоть что‑то разглядеть в полумраке.
Красный свет, казалось, был еще более тусклым, чем обычно, а в глубине каморки у промывочных ванн он заметил стоящую темную фигуру.
– Энри, это ты? – нерешительно спросил он.
Впервые за все это время Мартин почувствовал страх. Воображение наконец‑то заработало. Что напугало его больше всего, так это доносящееся до него тяжелое, хриплое дыхание. Оно было похоже на глухое рычание, как будто воздух с трудом прорывался через поврежденные голосовые связки. В этом было что‑то потустороннее!
Запах был просто невыносимый, Мартин пошатнулся, словно отравленный этими ядовитыми миазмами.
– Кто... кто здесь? – закричал он, схватившись за дверь, чтобы не упасть.
В ответ он услышал жуткий сдавленный смех. А затем голос:
– Привет, иудей, – сказал этот голос.
Мартин почувствовал, как что‑то толкнуло его в спину. Споткнувшись, он сделал шаг вперед и упал на колени в залитой красным светом лаборатории. Из густой тени навстречу ему выступила темная фигура и остановилась рядом. Тут он вдруг осознал, что видит перед собой темно‑красное лицо своего партнера. И в то же время это был не он! Черты лица те же, но его выражение абсолютно не свойственно Эрни. В нем было сконцентрировано все зло мира. Все пороки человечества, собранные воедино и получившие физическое воплощение. Это было лицо Дьявола!
Мартин заскулил от охватившего его ужаса. Никогда раньше он не испытывал такого всепоглощающего, парализующего страха. Крохотные мускулы, окружающие фолликулы волос, сжались, зрачки расширились, сердце в груди бешено заколотилось. Кровь отхлынула от внутренностей к близлежащим мускулам, отчего в желудке возникло тягостное чувство дурноты. В кровь устремились потоки ферментов, вызвав ощущение покалывания. Мышцы конвульсивно задергались, все его тело забила дрожь. Кишечник самопроизвольно опорожнился, и по ногам потекли горячие струи коричневой жижи. Он открыл рот, пытаясь закричать, но ему удалось выдавить из себя только сухие, придушенные булькающие звуки.
– Еврейский ублюдок, – проговорил голос. – Посмотри, как ты дрожишь. Как ты весь обосрался.
Мартин почувствовал, как железные пальцы подхватили его за взмокшие от пота подмышки. Ухмыляющееся лицо демона придвинулось ближе.
– Как обрадуется князь Мастомах, получив такого как ты! Как возрадуется Агалиарепт! Как развеселится Гласиалаболас!
Фотограф почувствовал, что его поднимают, лицо Дьявола было всего лишь в нескольких сантиметрах от его собственного лица, зловонное дыхание попадало через его широко открытый рот в легкие, распространяясь по всему телу.
– Ну, что иудей, нечего сказать? – раздался издевательский смешок. – Смотри, как твой партнер волочет тебя. Ты знаешь куда? Почему бы тебе не позвать на помощь Яхве? – Снова хриплый смех.
Ноги Мартина беспомощно волочились по полу, пока эта бестия тащила его грузное тело к промывочной ванне. Безжалостный голос прошептал в самое ухо:
– Они полагают, что уничтожили меня. Священник думает, что его вода убила меня. Теперь ты понимаешь, иудей, как мыслят эти религиозные придурки? Она обожгла меня, это так, но лишь как огонь обжигает тело. Но я не умер. Меня нельзя убить.
Мартин почувствовал, как его ноги отрываются от пола, а тело переваливается через край ванны, и тут, наконец, ему удалось закричать. Крик этот перешел в булькающий хрип, когда голова его скрылась под водой. Вокруг него в воде взвились и закружились черно‑белые снимки. Его крепко прижало носом к круглой решетке на дне, и он изо всех сил затрепыхался, стараясь освободить шею. Но державшие его руки были слишком сильны.
Вода затекала в его раскрытый в крике рот, а оттуда прямо в ноздри. Он постарался втянуть ее в себя, и она хлынула ему в горло, а через него в легкие, точно так же, как минуту назад в них попало зловонное дыхание этого исчадия ада. Но на этот раз результат был смертельным, и серая пелена уже просочилась в его мозг постепенно, подобно опускающемуся занавесу, вытесняя из него все видения. Когда же этот серый занавес опустился совсем, жизнь, словно соскучившийся гость, покинула его.

* * *

Тело перестало биться в тщетных попытках освободиться, короткие ноги безвольно свесились вниз, как бы устав от предсмертных брыканий, и Демон отпустил его, оставив висеть на краю ванны с погруженным в воду лицом.
Он вышел из лаборатории, и когда проходил мимо высохших фотографий, лежащих на столе, они вдруг задымились, а затем разом занялись огнем. Демон сгреб одной рукой все висящие негативы и швырнул их на середину комнаты. Взламывая шкафы, он вытряхивал из них сотни желтых пакетов с рулонами пленки и многочисленные прямоугольные коробки с фотопластинками и бросал их в кучу скрученных негативов. Затем Демон подошел к горящим фотографиям и взял часть из них, не обращая никакого внимания па ожоги, от которых его руки мгновенно покрылись волдырями.
Для Демона боли не существовало, но человеческая душа, которую он полностью подчинил себе, вопила и корчилась в муках, почувствовав, как огонь начал вгрызаться в ее плоть.
Тварь дотащила горящую кипу снимков до середины комнаты и бросила их на кучу негативов и коробок с пленкой. С шумом полыхнули темно‑серые негативы, разом занялись огнем, мгновенно поглотившие желтые коробки. А посреди этого полыхающего ада виднелась фигура Эрнеста Гудвина, тело которого сотрясалось от хохота овладевшего им Демона. Сейчас огонь был его старым другом. Когда‑то пламя уничтожило его бренное тело; теперь же оно его поддерживало.
Демон прошел сквозь пожарище и открыл дверь из фотостудии, как бы приглашая других следовать за ним. Сегодня ночью у него было еще много, очень много дел.

Глава 19

– Лондон‑Старт, я Консул 2802, прошу условия. – Капитан Роган начал терять терпение. Он не выносил никаких задержек на взлете, его раздражала бессмысленная трата горючего, когда приходится сдерживать рвущуюся наружу мощь, накопленную четырьмя реактивными двигателями. Пока что их задержка не превышала и минуты, но у командира и так уже было испорчено настроение, правда по другим причинам, скорее личного характера, и опоздание со взлетом только подлило масла в огонь.
– 2802, ждите, – ответил жесткий металлический голос.
– Ну, давай же, – раздраженно проворчал Роган, правда про себя, а не в переговорное устройство.
Келлер посмотрел в его сторону, но капитан, избегая его взгляда, смотрел прямо перед собой в ночную тьму.
"Боже, – подумал второй пилот. – Это же конец нашим добрым отношениям. Ну зачем надо было Бет говорить все это? На что она рассчитывала, рассказав мужу о своей измене с его учеником и другом. Ведь у нее был достаточно большой выбор, она могла назвать любого, но почему именно его? И всего‑то одна ночь. Ничего серьезного. Оплошность с его стороны. Непростительная, верно; однако, на фоне других многочисленных и, наверное, более серьезных случаев, этот не стоил даже упоминания. Видимо, Бет хотела как можно чувствительнее ударить по самолюбию Питера Рогана, и это ей удалось. Он страдал не столько от ее неверности, сколько от унижения, что ему наставил рога его же подчиненный! Человек, которому он полностью доверял. И вот еще вопрос – скажет ли он об этом Кэти?"
Для себя Келлер уже решил, что, как только представится случай, он сам сделает это. Глупо жить в постоянном страхе, ожидая, что кто‑нибудь тебя разоблачит. Конечно, она будет глубоко оскорблена, услышав его признание, но если она узнает это от кого‑нибудь другого... Он запретил себе даже думать об этом. Она переживет, если по‑настоящему любит его и если он будет с ней полностью откровенным. Если же не переживет... Об этом он тоже не хотел думать. Что бы ни случилось, он ни за что не должен ее потерять. Она была слишком дорога ему сейчас. Но Роган – это другое дело. Келлер понимал, что ему никогда уже не удастся загладить свою вину перед ним, и то, что вчера Роган упал от его толчка, отнюдь не способствовало их примирению. "Прости меня, командир, – мысленно извинился он, – может, и с тобой мы помиримся когда‑нибудь".
– Консул 2802, – металлический голос прервал раздумья обоих пилотов, – вам разрешается выполнять полет по намеченному маршруту до Вашингтона, Даллес. Штат‑полет по приборам по трассе Давентри 2, эшелон полета 350, код ответчика Альфа 4208.
Облегченно вздохнув, капитан Роган повторил в микрофон полетное задание.
– Понял, Консул 2802, подтвердили правильно. Работайте один‑два‑один, точка, три.
– Лондон‑Старт, Консул 2802, на предварительном полосы двадцать‑восемь, правая.
– 2802, после посадки Ди Си 8 занимайте полосу и ждите.
– Я 2802, после посадки Ди Си 8 занимаю полосу.
– 2802, взлет разрешаю.
– Я 2802, взлетаю.
Самолет, набирая скорость, покатил по взлетной полосе, ускорение, которое придавала ему возрастающая тяга двигателей, мягко вдавило пассажиров и членов экипажа в спинки кресел. За несколько секунд самолет набрал скорость, после которой пилот уже не имел права прервать взлет. Капитан Роган продолжал разгон пока самолет достиг скорости отрыва, и затем плавно поднял нос аэробуса вверх. Огромная машина, невероятно мощная, начала подъем, легко пронзая воздух, и с неожиданной для своих размеров грацией устремилась в ночное небо.
Когда аэробус набрал заданную высоту и описал в небе огромную дугу, ложась на заданный курс в выделенном ему воздушном коридоре, Келлер расслабился. И это было понятно: когда взлетаешь на такой послушной воле пилота машине, то как бы оставляешь все свои тревоги и заботы внизу, на земле. После того, как они завершили процедуру послевзлетной проверки, по лицу командира можно было понять, что и его постепенно покидает состояние напряжения, обычное для этапа взлета. Келлер наблюдал за ним, пока объявлял пассажирам разрешение отстегнуть ремни и курить. На какую‑то долю секунды командир задержал взгляд на Келлере, затем отвернулся и с непроницаемым выражением лица стал изучать показания приборов.
Именно в этот момент дверь кабины распахнулась и влетела Кэти.
– Капитан Роган, – обратилась она к командиру с тревогой в голосе.
– В чем дело, Кэти? – холодно спросил он, не отрывая взгляда от приборов.
– Один из пассажиров первого класса обнаружил в своем портфеле какое‑то устройство. – Она бросила быстрый взгляд на Келлера, и между ними словно бы проскочил эмоциональный разряд. – Это похоже на... бомбу!
Капитан быстро повернул голову.
– Ты уверена? – отрывисто спросил он.
Его резкий тон заставил Кэти вздрогнуть.
– Оно... Похоже, в нем есть какой‑то часовой механизм. Пассажир не знает, как эта штука попала к нему в портфель.
– А другие пассажиры уже знают об этом?
– В салоне первого класса – да. В салоне второго класса – те, что сидят впереди, заинтересовались, что за суматоха там возникла.
– Ладно. – Он повернулся к Келлеру. – Спустись вниз и выясни, что там такое.
– Ты будешь переключать ответчик на сигнал бедствия?
– Не раньше, чем ты проверишь, в чем там дело, – отрезал Роган.
Кэти посмотрела на обоих пилотов с удивлением, позабыв на мгновение об опасности, притаившейся внизу. Она прежде никогда не слышала, чтобы капитан разговаривал с Дэйвом в таком тоне, а ведь им и раньше приходилось бывать во всяких переделках. Келлер уже выбрался из кресла пилота и стоял, глядя на командира, словно собираясь что‑то сказать. Роган окинул его холодным взглядом, и Кэти явственно ощутила напряженность в отношениях между обоими мужчинами.
– Ну, – зло сказал капитан, и в его взгляде, обращенном на Келлера, сквозила ярость, но не страх. – Какого черта ты здесь торчишь? Ступай вниз!
Не проронив ни слова в ответ, Келлер повернулся и, пробравшись к выходу из кабины, очутился прямо перед Кэти. Увидев ее побледневшее лицо он понял, что она обеспокоена не столько грозящей опасностью, сколько их размолвкой с командиром. Он ободряюще улыбнулся и взял ее за руку.
– Ну, показывай дорогу.
Проходя мимо бортинженера, которого от страха уже прошиб пот, Келлер похлопал его по плечу и крикнул, стараясь перекричать шум двигателей:
– Подожди надевать парашют, Эл!
Бортинженер вымученно улыбнулся в ответ и поднял вверх два больших пальца. Кэти и Келлер быстро проскользнули через узкую дверь кабины и стали спускаться по винтовой лестнице. Кэти обернулась и посмотрела через плечо на Келлера, она была очень бледна, глаза широко раскрыты. Он наклонился к ней, коснулся ладонью обращенного к нему лица и ласкового провел пальцами по нежной щеке. Он еще раз ободряюще улыбнулся, в то время как оба продолжали спускаться вниз.
Старший стюард, Броуди, ждал их у подножья лестницы и, увидев Келлера, показал рукой в направлении салона первого класса. Второй пилот не стал тратить время на расспросы. Он быстро вошел в салон и двинулся вперед, не обращая внимания на встревоженные лица сидящих вокруг пассажиров, от волнения нервно покусывающих губы. И тут же замер как вкопанный, пораженный увиденным.
Сэр Джеймс Баррет сидел в кресле как‑то боком, выставив ноги в проход между рядами, на коленях у него лежал раскрытый изящный черный кейс, а лицо было сведено судорогой ужаса. Состояние других пассажиров варьировалось от нервного любопытства до откровенной паники. Сидящий рядом с Джеймсом молодой человек, его личный секретарь, съежившись от страха, прижался спиной к иллюминатору, словно хотел пробиться сквозь фюзеляж, только бы быть подальше от опасной штуковины, находящейся в кейсе. Четыре японских бизнесмена, занимавших следующий ряд кресел, перебрались в переднюю часть салона и там встревоженно тараторили, возбужденно жестикулируя. Женщина укачивала на руках маленькую плачущую девочку, а сама едва сдерживала слезы. На полу в проходе рядом с ними лежала пластмассовая кукла, которая, казалось, обозревала происходящее вокруг холодными невидящими глазами. Мужчина с американским акцентом громогласно требовал, чтобы для него хоть что‑нибудь сделали, в то время как его приятель, дергая его за рукав, пытался его утихомирить.
Немного в стороне от остальных стоял человек, который одной рукой опирался на спинку своего кресла, другой – на спинку кресла предыдущего ряда. Он отличался болезненной худобой, его кожа имела неестественный оттенок, лицо избороздила сеть глубоких морщин. Он улыбался. И в этой его улыбке были одновременно и страх, и возбуждение. И насмешка.
Сэр Джеймс, казалось, был не в силах оторвать взгляд от кейса, лежащего у него на коленях, но как только Келлер подошел к нему, он осторожно повернул кейс так, чтобы тот мог увидеть его содержимое. Едва взглянув на хитросплетение проводов, пластмассовые трубки и часовой механизм, Келлер сразу же понял, что перед ним настоящая бомба. Одновременно он понял и то, как она могла попасть на борт. Он хотел сказать сэру Джеймсу, чтобы тот не двигался, но в этот момент ослепительно белая вспышка сверкнула перед его глазами, и испепеляющий вихрь поглотил его, превратив в подобие сияющего кокона, оторвал от пола и отбросил к стенке салона.
Келлер почувствовал, как его ударило обо что‑то твердое, затем он свалился на пол. К своему удивлению он не чувствовал никакой боли, все его тело как бы онемело. Он с трудом раскрыл глаза и первое мгновение никак не мог понять, почему все вокруг как‑то странно накренилось; пассажиры барахтаются и скатываются вниз по наклонному полу, а стены салона охвачены языками пламени. Потом он заметил, что передняя дверь для пассажиров сорвана со своего места и висит, каким‑то чудом удерживаясь на тоненьких полосках металла, а в образовавшийся проем со свистом врывается холодный ночной воздух. И тут в его потрясенном сознании постепенно начала вырисовываться картина того, что произошло.
Он попытался встать, недоумевая, почему не чувствует боли, но ему удалось лишь немного приподняться, опираясь на локоть. Он невольно вскрикнул, увидев ползущую к нему Кэти. Ее искаженное ужасом лицо было в крови, глаза широко раскрыты от страха и сострадания, рот застыл в крике. Но он не услышал ни звука, все пространство внутри самолета превратилось для него в безмолвный мир хаоса. И в последний момент, когда окружающий мир начал тускнеть и расплываться, когда его глаза уже отказывались воспринимать весь этот ужас, перед его угасающим взором промелькнул образ Кэти, пытающейся преодолеть крутой наклон пола и подползти к нему ближе, ее протянутая к нему окровавленная рука, ее глаза, полные страдания и скорби.
А затем все исчезло, погрузившись в темноту, в умиротворяющий покой беспамятства и забвения.

* * *

Он почувствовал, как кто‑то приподнимает ему веки, и тотчас же пришел в себя, моргая глазами и отворачиваясь от назойливых прикосновений чьих‑то пальцев. Его взгляд уперся в встревоженное лицо отца Винсенте.
– Как вы себя чувствуете? – спросил священник. – Не двигайтесь, пока мы не проверим, нет ли у вас переломов.
Келлер спокойно лежал и ждал, пока чьи‑то умелые руки ловко и осторожно ощупывали его тело, стараясь вернуться в своем сознании к реальной действительности. Перед ним снова пронеслись сцены пережитого кошмара: бомба, взрыв, крутой наклон салона падающего самолета, боль и страдание на израненном лице Кэти, ее попытка дотянуться до него. Глаза наполнились слезами и он заморгал, отгоняя их прочь. Может быть, лучше было бы не вспоминать все это.
Но теперь он, наконец, точно знал, что произошло! Их вражда с капитаном не имела никакого отношения к гибели "Боинга". Ни он, ни командир не совершили никакой ошибки; они были бессильны предотвратить случившееся. И теперь он понял, почему бомба не была своевременно обнаружена и каким путем она попала па борт самолета. Он попытался сесть, по руки отца Винсенте решительно удерживали его.
– Минуточку терпения, мистер Келлер. Я почти закопчил, – сказал священник.
– Но со мной все в порядке, – настаивал Келлер, озираясь вокруг. – А где Хоббс? – с беспокойством спросил он.
– Я здесь, Дэвид, – донесся из темноты приглушенный голос. Нетвердой походкой медиум подошел к Келлеру, прижимая к губам покрытый красными пятнами крови платок. Свечи снова зажгли, а свет от карманного фонарика стал ярче. Внутри самолета царили покой и тишина.
– Хоббс, это точно была бомба! Пока я находился без сознания, я вспомнил все, что произошло в ту ночь!
– Да, я знаю, что это была бомба, – устало сказал Хоббс.
Келлер, освещенный светом карманного фонарика, который был направлен прямо на него, силился разглядеть черты лица медиума в мерцающем свете.
На его щеках и на лбу появились воспаленные темно‑красные рубцы, волосы в нескольких местах полностью сгорели, и на их месте от ожогов образовались пузыри, некоторые из них продолжали расти прямо на глазах.
– Боже мой! – только и смог вымолвить Келлер.
– Кажется, переломов нет, мистер Келлер, – констатировал, выпрямляясь, отец Винсенте, завершив свой быстрый, но тщательный осмотр.
– Я же говорил, что чувствую себя хорошо, – ответил Келлер, не в силах отвести взгляда от обезображенной головы Хоббса.
– Мистера Хоббса необходимо срочно доставить в больницу, – сказал священник. – У него несколько весьма сильных ожогов, а раны вокруг рта снова открылись, их необходимо обработать. И я думаю, никому из нас не повредит сильнодействующее успокоительное.
– Нет. – Хоббс отнял ото рта окровавленный платок, чтобы его слова были слышны более отчетливо. Священника и Келлера даже передернуло при виде его распухших, кровоточащих губ. – Нужно еще кое‑что сделать сегодня ночью.
– Но вам нельзя ничего сделать в таком состоянии, – запротестовал отец Винсент.
– У нас нет выбора, – просто ответил Хоббс.
– Он прав. Это еще не все. – Келлер приподнялся и сел на полу. – А вы почему уверены, что это была бомба? – обратился он к Хоббсу.
Хоббс безуспешно пытался остановить сочащуюся из губ кровь. Он заговорил, морщась от боли:
– Когда я был... под... Со мной заговорил еще один голос. Это был совсем другой голос, тоже растерянный и испуганный, как и остальные, но другой. – Он пошатнулся от охватившей его слабости, Келлер и священник поддержали его. – Нет, нет со мной все в порядке. Только дайте мне передохнуть минутку.
Они молча ждали, пока медиум соберется с силами, чтобы продолжить дальше.
– Этот... этот голос... он сумел сообщить мне... что произошло... кто виноват. Нам нужно... мы должны отыскать этого человека... сегодня ночью... – он снова со стоном качнулся вперед.
Келлер поддержал его за плечо.
– Этот голос. Кто это был? Кто говорил с вами?
Хоббс пытался побороть свою слабость.
– Я... я не знаю. Голос был не очень отчетливый... и все же он старался помочь нам... Я могу доставить вас... к тому человеку.
– К какому? К тому, который подложил бомбу?
– Да!
– Но как вы можете сделать это? – вмешался в разговор священник.
– У меня в голове... схема. Он... показал... мне.
– Тогда это дело полиции, – решительно заявил отец Винсенте.
– Нет времени... некогда.
– Он прав, – согласился Келлер. – И кроме того, как мы объясним все это полиции?
– Нам нужно... торопиться. Мы должны добраться туда... этой ночью.
Хоббс с трудом стоял на ногах, Келлер и священник поддерживали его. Хоббса пошатывало, но он мог идти.
Мысли теснились в голове Келлера. Бомба. Ее пронес на борт самолета сэр Джеймс. Это так просто. Будучи директором целого ряда компаний, он играл важную роль и как директор авиакомпании, в которой работал Келлер, и одна из его привилегий состояла в том, что при полетах на самолетах компании его личный багаж не подвергался таможенному досмотру и контролю, и он имел право подниматься на борт самолета вместе с экипажем. Конечно, все это было неофициально, и пользовался сэр Джеймс своими привилегиями далеко не всегда. Но Келлер был уверен, что на этот раз все так и было. Это же элементарно.
Но кто же подложил ему бомбу? Какой маньяк не остановился перед убийством трехсот с лишним человек, чтобы отправить на тот свет одного единственного? А может, массовое убийство и было истинной целью? И почему сэр Джеймс ничего не знал о бомбе до того, как оказался в самолете? Была еще масса других вопросов, па которые необходимо было найти ответ. Например, вопрос о его собственном спасении. Прежде он слышал о таких случаях, когда человек, находящийся прямо на пути распространения взрывной волны, каким‑то сверхъестественным образом оказывался невредимым. Это было как‑то связано с напором воздушной массы, которая несла человека впереди взрывной волны, образуя вокруг его тела как бы защитную оболочку. Неправдоподобно, но не невозможно. Его тело ударилось обо что‑то массивное и было отброшено почти к самой лестничной шахте. Возможно, именно это защитило его от огненной вспышки, сопровождавшей взрыв. Затем, когда Боинг рухнул на землю, еле державшаяся дверь оторвалась, отлетела назад и, как и предполагал Тьюсон, ободрала крыло самолета. А его, лежащего у самого дверного проема, выбросило наружу, и он упал на мягкую луговую землю.
Келлер почувствовал облегчение: облегчение от того, что нашел объяснение своему спасению, облегчение от сознания того, что ни его действия, ни действия капитана Рогана ни в коей мере не были причиной трагедии. Но это было облегчение, не принесшее ему успокоения.
Они выбрались из самолета, удивившись тому, что он не развалился окончательно, а также и тому, что не увидели полицейских, прибывших, чтобы устроить им торжественную встречу. Ведь жуткий грохот от сотрясавшихся обломков самолета, несомненно, должен был привлечь к себе хоть чье‑либо внимание. Но тут священник показал в ту сторону, где находилась очевидная причина отсутствия внимания к событиям на месте катастрофы.
Там, на востоке, в районе итонской Хай Стрит ночное небо было озарено красным светом, и в воздух взвивались языки пламени. Было похоже, что в одном из магазинов или зданий па Хай Стрит начался пожар.
И этот пожар разрастался.

Глава 20

Трое подростков, у двоих из них в руках были баночки с краской, прячась в тени колоннады, осторожно крались вдоль каменной стены, на которой скорбно, но не без гордости, были увековечены имена многих итонцев, погибших в войне 1914‑1918 года. Один из парней безуспешно пытался подавить распиравший его смех.
– Ради Бога, Грин, угомонись наконец! – зашипел на него предводитель.
Провинившийся зажал рот грязным носовым платком, изо всех сил стараясь заглушить прорывающиеся звуки.
Они подошли к массивной деревянной двери церковного притвора и замерли, прислушиваясь, не раздастся ли внезапный окрик или звук шагов преследователей.
– Послушай, Спеллинг, – прошептал, задыхаясь, один из подростков, – а тебе не кажется, что нам лучше вернуться? То есть, я хочу сказать, что если нас поймают, то нам несдобровать.
Предводитель обернулся к нему и сказал с презрением:
– Послушай, Клеменс! Если ты струсил, так вали отсюда. Между прочим, ведь тебе первому пришла в голову эта идея.
– Да, но это была только шутка, то есть я хочу сказать, это была всего лишь идея. Я пе думал, что вы отнесетесь к ней серьезно. – И он нервно почесал прыщик на шее.
– А мы вот отнеслись х ней серьезно. И ты с нами в одной упряжке. Так что захлопни свою вонючую пасть!
Идея эта пришла в голову Клеменса прошлой ночью, когда они, лежа в кроватях, долго не могли заснуть, возбужденные жуткими, но захватывающими рассказами, ходившими в тот день по всему Колледжу.
Рассказывали о таинственной смерти Тетчера, трагической гибели супружеской четы, выпавшей из окна на Хай Стрит, о трупе, обнаруженном на берегу реки недалеко от города и о других странных происшествиях, среди которых одним из наиболее примечательных было помешательство викария, случившееся в тот же самый день. Эти рассказы стремительно распространялись и обрастали все новыми подробностями; при этом нередко ученики с особым упоением пересказывали собственные, особенно ужасные версии происшедших событий.
Среди них наибольшей популярностью пользовалась история, в которой утверждалось, что викарий был чернокнижником, Черным Магом, а покончившие с собой муж и жена состояли членами его дьявольского прихода. Толстый мальчишка был принесен ими в жертву Князю Тьмы, а человек, найденный мертвым на берегу реки, случайно оказался свидетелем одной из их тайных церемоний и был запуган до смерти! Но дьявол не был удовлетворен принесенной ему жертвой и поэтому лишил викария рассудка. А те двое покончили с собой в приступе раскаяния! Юных фантазеров нисколько не смущало, что такая хронологическая последовательность событий не выдерживает никакой критики, что жители города видели на следующий день преподобного Биддлстоуна, возвратившегося из больницы совершенно здоровым. Отныне за викарием нужно было внимательно следить, не спуская с него глаз, а для защиты от исходящей от него гипнотической злой силы следовало носить золотые крестики, в крайнем случае, медальки с изображением Христа. Ученики старших классов посмеивались над этими выдумками младших, а "Народ" осуждал и тех, и других за распространение таких глупых домыслов.
Однако для троицы пятнадцатилетних подростков, Спеллинга, Грина и Клеменса, живших вместе в одной комнате на частной квартире, все эти россказни были слишком захватывающими, чтобы они могли так просто выбросить их из головы.
К тому же, они давали им прекрасный случай воспользоваться ключами от церкви. Конечно, это были не настоящие ключи, а их дубликаты, искусно выпиленные Грином в мастерской для занятий ручным трудом. Оригиналы же были "позаимствованы" у Сондерса, сторожа, который присматривал за церковью и следил за тем, чтобы прихожане не вырезали свои инициалы на скамьях и других деревянных изделиях старинного церковного убранства. Ключи были возвращены прежде, чем сторож смог бы их хватиться, но перед этим, разумеется, с них были сняты отпечатки на пластилине. Вопрос был лишь в том, как их использовать.
И вот, когда истории о привидениях и черной магии начали распространяться по Колледжу, все стало на свои места. Их первоначальным и довольно безобидным замыслом было пробраться в церковь и вырезать свои инициалы не там, где это делали сотни итонцев, многие из которых стали впоследствии известными историческими личностями, а в каком‑либо ином, более потаенном месте, где никто не смог бы их обнаружить. Это было бы только им одним известное место, и они могли бы сидеть и исподтишка поглядывать друг на друга во время службы, гордясь сознанием того, что их имена запечатлены здесь вместе с именами бессмертных! Разумеется, вырезать инициалы запрещалось, но это делало затею еще более привлекательной. Для ее осуществления они, по общему согласию, выбрали расположенную слева от алтаря богато украшенную гробницу настоятеля Томаса Мюррея; где‑нибудь в нижней части, под барельефом покойного. Никто и никогда не обнаружит здесь их инициалов, если они вырежут их так, чтобы не бросались в глаза. Можно представить, с каким удовольствием спустя многие годы можно будет вернуться в Колледж и показать свое увековеченное здесь имя жене, детям или возлюбленной.
Таким было их первоначальное намерение, по у Клеменса родился лучший план.
Что, если в один прекрасный день, когда весь класс придет на утреннюю службу, собравшиеся вокруг увидят, что вся церковь расписана символами черной магии, колдовскими знаками и оккультными эмблемами! Что тут будет! Ну и суматоха поднимется! В Колледже этого никогда не забудут! И обстановка сейчас как раз самая подходящая. Конечно, все рисунки потом сотрут, а это значит, что они не причинят никому никакого вреда. Но зато это будет нечто такое, что будет вызывать смех еще долгие годы!
В то самое утро Спеллинг купил в одном из букинистических магазинов на Хай Стрит книгу по черной магии, и там было полно потрясающих изображений различных дьявольских символов, которые можно было запросто перерисовать. Разумеется, они должны будут избавиться от книги сразу же после осуществления своей затеи; если поиски исполнителей этой проделки наведут на их след, то последствия будут просто ужасными! Ключи они тоже должны будут уничтожить. Но главная прелесть этой затеи состояла в том, что, осуществив задуманное, они запрут за собой дверь, и поэтому все будет выглядеть так, будто действительно в осквернении церкви замешаны некие сверхъестественные силы!
По мере того, как день приближался к вечеру, восторги Клеменса относительно их затеи все больше и больше угасали. Это глупая идея! И, кроме того, ночью в церкви довольно‑таки жутко. Спеллинг пригрозил врезать ему, если он не перестанет ныть. Он считал, что это наилучшая шутка из всех, что были придуманы за все годы существования Колледжа, может, даже за столетия! А какая возможность проучить старого Григс‑Мида, директора Колледжа, этого самовлюбленного ублюдка! Ему придется сменить нудные нравоучения насчет того, что зло таится внутри нас. Мы дадим ему возможность убедиться, что зло – это реальная, физическая, живая сила! Так сказал Деннис Уитли!
Грин снова хихикнул.
– Ну‑ка, пошевеливайтесь, болваны! – прикрикнул он вполголоса. – Давайте за дело.
Спеллинг еще раз воровато оглянулся вокруг, затем вынул из кармана брюк длинный блестящий ключ. Он аккуратно вставил его в замочную скважину, и все трое, затаив дыхание, напряженно замерли. Спеллинг начал было поворачивать ключ и вдруг шепотом воскликнул:
– Дверь не заперта!
Все также осторожно он слегка приоткрыл дверь, мысленно благодаря Бога за то, что Сондерс не забывает смазывать петли.
– Пойдем отсюда, Спеллинг. То есть, я хочу сказать, раз дверь не заперта, значит там уже кто‑то есть, – сказал Клеменс, нервно озираясь вокруг.
– Да нет же, посмотри! Вокруг совсем темно. Просто этот старый дурень Сондерс, должно быть, забыл запереть дверь. – Спеллинг сунул голову в щель, затем проскользнул внутрь. – Идите сюда, – услышали они из темноты его голос.
– Давай, Клеменс, ты – первый. – Грин грубо втолкнул Клеменса в дверь, за которой тот получил еще один хороший толчок, налетев в темноте на Спеллинга.
– Осторожней, ты, идиот! – прошипел Спеллинг. – Давай, Грин, входи и закрой эту проклятую дверь. Тогда мы сможем включить фонарик.
Третий заговорщик прошмыгнул в щель, прикрыв за собой дверь, и очутился в тамбуре церковного притвора.
Темноту прорезал тонкий луч света – это Спеллинг включил свой миниатюрный фонарик.
– А вы уверены, что здесь больше никого нет? – спросил встревоженный Клеменс.
– Ну, вряд ли кто‑нибудь смог в темноте подняться наверх по ступенькам, – ответил Спеллинг. – А теперь заткнитесь и вперед! Давайте за мной.
Он стал осторожно подниматься вверх по широким деревянным ступеням, и двое других торопливо последовали за ним, чутко прислушиваясь к каждому скрипу и потрескиванию старой лестницы.
Добравшись до двери, ведущей в притвор, они к своему удивлению обнаружили, что и та тоже была незаперта.
– Будь я проклят, если старый Сондерс не набрался как следует, – воскликнул Грин. Он хмыкнул. – Знаете что, когда будем уходить, мы все запрем за собой вместо него.
Остальные одобрительно, но как‑то нервно захихикали. Спеллинг снова просунул голову в дверь и посветил тоненьким лучиком фонарика по стенам притвора, довольно просторного помещения, по размерам вполне соответствующего небольшой общинной церкви. Заговорщики внимательно прислушались и, убедившись, что кругом все тихо, вошли в украшенный геральдическими атрибутами притвор, а затем, осторожно ступая по вымощенному каменному плитами полу, направились ко входу в главное помещение церкви. Клеменса не оставляло предчувствие, что сейчас вдруг вспыхнет свет и грозный голос спросит, что им здесь нужно. Но все было спокойно.
Внутри самой церкви было гораздо светлее благодаря высоким витражам, пропускавшим свет снаружи в виде бледных пятен. Однако Клеменсу все казалось мрачным и зловещим, и если бы Грин не шел за ним буквально по пятам, он тут же повернул бы назад и дал деру. Трое мальчишек пристально вглядывались в глубину церковного зала с уходящим вверх куполом, веерообразными сводами и рядами расположенных друг против друга и разделенных широким проходом скамей из темного дерева, украшенных великолепной резьбой; на самых дальних были нанесены имена бывших выпускников Итона, ставших впоследствии богатыми и знатными. Величественный мраморный алтарь с находящимися позади него роскошными гобеленами был едва виден отсюда, а настенные изображения, занимавшие переднюю часть церкви, казались бесформенными темными пятнами.
Никто из троицы не заметил фигуры в белом облачении, сидящей в темноте в одном из задних рядов. Но все трое почувствовали внезапный пронизывающий холод, пробирающий до самых костей.
– Господи, тут чертовски холодно, – пробормотал Спеллинг.
Клеменса даже покоробило от такого богохульства в этом святом месте, но он лишь посмотрел в сторону Спеллинга, лицо которого едва выделялось смутным белым пятном.
– Давайте‑ка начнем рисовать, – нетерпеливо предложил Грин и зашагал вдоль прохода, беззаботно помахивая банкой с краской и мурлыча себе под нос одну из своих любимых песенок. Казалось, его нисколько не беспокоил холод, который все сильнее чувствовался вокруг.
– Только после тебя, прыщавый, – со злостью сказал Клеменсу Спеллинг, уверенный, что тот немедленно улизнет, если представится случай. Клеменс пожал плечами и поплелся следом за Грином к алтарю. Спеллинг оглянулся в последний раз и последовал за ним. Ему показалось, что он увидел какое‑то белесое пятно у стены слева и повел лучом фонарика в ту сторону, но в этот момент его отвлек возмущенный голос Грина.
– Воняет так, будто здесь сдох какой‑нибудь паршивый кот, – проворчал Грин, морща нос от отвращения. – Послушай, Спеллинг, а где мы будем малевать наши картинки? Над алтарем?
– Нет, – ответил тот. – Я думаю, на стенах и, наверное, на полу перед алтарем.
– Ладно. Давай займись стенами, а я разрисую пол.
– У нас же только один фонарик, болван. Придется рисовать по очереди.
– Ну, тогда начнем с пола. – Грин стал отковыривать крышку со своей трехсотграммовой банки с краской. – Эй, Клеменс, держи фонарик, пока мы со Спеллингом будем рисовать.
Спеллинг сунул фонарик в дрожащую руку Клеменса и принялся открывать банку.
– Какая там у тебя, Грин? Красная? – шепотом обратился он к приятелю, который осторожно, чтобы не испачкаться, держал крышку двумя пальцами.
– Э‑э... красная, – ответил тот.
– Ага, а у меня – черная. Ну‑ка, заглянем в книжку. Посвети сюда, Клеменс.
Пока он листал книгу, подыскивая подходящий символ, Клеменс огляделся вокруг. Его глаза уже начали привыкать к темноте, но тут он подумал, что они не прочь сыграть с ним злую шутку. На какую‑то долю секунды ему показалось, будто длинные ряды скамей заполнены неподвижными темными фигурами. Он энергично заморгал глазами и посмотрел снова. Нет, ему померещилось, никого там нет.
– Послушай, Клеменс! Может перестанешь наконец дергаться и будешь светить своим вонючим фонариком прямо на книжку! – зло прошипел Спеллинг. – Ага, вот это подойдет для начала. – Он ухмыльнулся, разглядывая найденную картинку, его лицо в слабом свете фонарика казалось злым и уродливым, как у гнома. Сощурив глаза, он прочел вслух надпись под картинкой. – Магический, или колдовской круг, используемый для вызова злых духов и заключения сделок с нечистой силой.
– Звучит неплохо, – заметил Грин, – но рисунок сложноват.
– А мы упростим. – Спиллинг положил книгу на пол и вытащил из кармана пиджака кисть шириной сантиметров в пять, обмакнул ее в черную краску, нагнулся и, пятясь назад и шаркая ногами, начал выводить на полу перед алтарем нечто похожее на круг.
– А круг‑то не очень, – критически заметил Грин, когда фигура была закончена.
– Ничего, сойдет. Теперь ты рисуй треугольник внутри, а я намалюю внешний круг.
Оба они энергично принялись за работу, натыкаясь друг на друга и весело хихикая при этом.
– Порядок, – удовлетворенно заявил Спеллинг, выпрямляясь и любуясь проделанной работой. – Ну, а что там внутри треугольника?
– Три круга, соединенные крестом и... это похоже на... какую‑то дугу... из которой выходят языки пламени, – сообщил ему Грин, склонив набок голову и пристально разглядывая рисунок.
– Отлично. Черные круги и крест. А дугу и пламя ты нарисуешь красным.
Клеменс смотрел на их согнутые спины со все возрастающим беспокойством. "И зачем только он предложил эту глупую идею?" Ему показалось, что краем глаза он уловил какое‑то движение, и он быстро посмотрел в сторону одного из небольших боковых нефов, отделенных от центрального нефа изящным, но несколько вычурным каменным ограждением. Ему почудилось, что он заметил, как какая‑то неясная темная фигура скрылась за этим ограждением.
– Эй, послушайте, парни. Мне кажется, здесь кто‑то есть, – испуганно прошептал Клеменс.
Спеллинг и Грин обернулись к нему.
– Смотри не напусти в штаны со страху, Клеменс. Сюда никто не мог войти.
– А двери? Ведь они были незаперты.
Спеллинг и Грин уставились друг на друга.
Грин шумно сглотнул.
– Что ты там увидел? – спросил Спеллинг.
– Я не знаю. Просто какая‑то теш», вон там.
– Ну, так посвети туда своим вонючим фонариком.
Клеменс послушно посветил, но никто ничего не увидел.
– Оно... она, должно быть, спряталась за ограждение, – упорно настаивал Клеменс.
– Господи, ну давай сюда фонарик, – резко оборвал его Спеллинг и решительно направился к боковому нефу, светя перед собой. Клеменс и Грин молча наблюдали за тем, как его силуэт скрылся за каменным ограждением и исчез из виду вместе со светом фонарика. Внезапно они оцепенели, услышав глухой стон, донесшийся до них из нефа. И тут у них вовсе перехватило дыхание, когда они увидели, как над ограждением медленно появляется жуткое призрачное лицо, кошмарно искаженное контрастом глубоких теней и яркого света.
– Ну ты, дурак полоумный, Спеллинг! – воскликнул с облегчением Грин, хотя в глазах у него стояли слезы.
Корчась от смеха, Спеллинг вышел из‑за ограждения и убрал фонарик из‑под подбородка. – Ну что, получил? – только и смог выговорить он между приступами душившего его истерического смеха.
Грин сделал вид, что собирается запустить в него банкой с краской, и Спеллинг, изображая испуг, бросился бежать вдоль прохода, высоко подбрасывая колени.
– Дурак полоумный, – крикнул вслед ему Грин.
– Тс‑с‑с! – зашикал на них Клеменс, обеспокоенный поднятым шумом.
Неожиданно Спеллинг выключил фонарик и помчался вдоль узкого прохода между скамьями, споткнулся и растянулся на полу во весь рост. Он лежал, тяжело дыша, пытаясь справиться с охватившим его смехом.
– Кончай, Спеллинг! – послышался из темноты громкий шепот Клеменса. – Включи этот чертов фонарик. Пошли, Грин, отсюда, если он и дальше будет разыгрывать из себя идиота.
Но Грин уже тоже включился в игру. Его нигде не было видно.
– О Господи, и ты туда же! Ну что вы нашли в этом смешного! – злость Клеменса росла вместе с чувством боязни темноты. Он круто повернулся, услышав позади резкий звук удара и приглушенный смешок. – Выходи, Грин. Я знаю, что ты здесь! – Он начал впадать в отчаяние. – Если ты будешь продолжать в том же духе, я ухожу!
Внезапно он заметил на скамье в одном из задних рядов какую‑то белесую тень, в испуге сделал шаг назад и зацепил каблуком банку с краской, та опрокинулась, и содержимое растеклось по полу липкой лужей, залив только что намалеванный рисунок.
Спасая от растекающейся краски свои туфли, Клеменс, пятясь, отступал до тех пор, пока под колени ему не уперся край скамьи переднего ряда, и он тут же плюхнулся на нее. Он сидел, тяжело дыша, его застывший взгляд был устремлен прямо вперед и чуть вверх на неподвижное белое пятно в одном из задних рядов. Он не заметил, как из‑за его спины появилась бледная, похожая на когтистую лапу рука, медленно приблизилась и вцепилась ему в плечо.
– У‑у‑у! – раздался вой Грина.
Клеменс закричал, сжался в комок и свалился на пол, пытаясь освободиться от того, что его схватило.
– Заткнись, болван! Ты что, хочешь чтобы все сбежались сюда на твои вопли? – Грин со злостью смотрел на рыдающего на полу Клеменса и почти пожалел о своей маленькой шутке. Если их обнаружат в церкви да, вдобавок ко всему, еще и разлитую по всему полу краску, им не миновать грандиозного скандала. – Я думаю, нам самое время сейчас сматываться. Где Спеллинг? Ну, пошли же, идиот, пока нас не засекли! – Последние слова он прошипел в сторону расположенных через проход рядов скамеек. Именно в этот момент он заметил белесую фигуру.
– Спеллинг! Это ты, что ли? – неуверенно спросил он.
Клеменс проследил за его взглядом, но в полумраке трудно было что‑либо разглядеть. До них донесся глухой, хриплый смех.
Скорчившийся на полу возле передней скамьи Клеменс вдруг увидел и другие фигуры, похожие на тени, сидящие в темноте. Они, казалось, почти не двигались и в то же время ни на мгновение не оставались неподвижными. Медленно, выгнув шею и повернув голову, он посмотрел на Грина и увидел, что скамьи на их стороне тоже заполнены темными, призрачными фигурами. Внезапно послышалось глухое, похожее на шепот, бормотание; оно разливалось под сводами церкви, превращаясь каким‑то непостижимым образом в оглушительный шум, заполняющий головы ребят. И над всем этим шумом звучал смех злобный, жестокий, исходивший от зыбко маячившей напротив белесой фигуры. Воздух наполнился смрадом от чего‑то сгоревшего или опаленного; он накатывался на ребят волнами, вызывая приступы тошноты.
Спеллинга, который все еще лежал, растянувшись на полу, эти звуки парализовали, мышцы у него на спине свело судорогой. Пытаясь встать, он втянул руку, и она коснулась чего‑то хрупкого и шелушащегося. Его пальцы, перемещаясь вдоль странного предмета, наткнулись на нечто напоминающее лодыжку, и он ощутил под рукой покрытую сухой, хрустящей коркой плоть.
С криком ужаса Спеллинг отдернул руку и, взглянув вверх, увидел над собой безобразный, почти лишенный кожи, ухмыляющийся череп. Как был на четвереньках, он быстро пополз задом наперед по узкому проходу между рядами, мимо отвратительных, уродливых лиц, склоняющихся к нему, что‑то шепчущих, мимо обезображенных, лишенных пальцев рук, укоризненно указывающих на него.
Он добрался до прохода между рядами и жалобно заскулил, продолжая ползти задом наперед к выходу из церкви, прочь от алтаря, прочь от своих оцепеневших от страха друзей, и жалобные звуки, срывавшиеся с его губ, терялись в наполнявшем все пространство церкви громком шепоте. Назад, назад гнало его ощущение присутствия темных фигур, заполнивших деревянные скамьи по обеим сторонам церкви, но его разум, как бы оберегая его, не давал ему полностью осознать суть происходящего, постичь смысл и глубину событий.
Церковь ожила, наполнилась звуками, которые издавали мертвецы. В ней стоял смрад, исходящий от разложившихся трупов.
Продолжая пятиться на четвереньках по твердому каменному полу, Спеллинг увидел, как белесая фигура поднялась с задней скамьи и двинулась по узкому проходу к его приятелям. Вдоль прохода, по которому полз Спеллинг, образовалась цепочка блестящих пятен, которые оставили его слезы, а его колени были стерты до крови о каменные плиты пола. В полумраке он различил темную лужу на полу, светлые очертания двух банок с краской, одна из которых лежала на боку. Он увидел, как темные фигуры поднялись со своих мест и начали стягиваться к тому месту, где были Клеменс и Грин, а страшная фигура в белом одеянии подошла к распростертому на полу парнишке. Он увидел, как второй паренек дико оглянулся по сторонам, ища путь к бегству, и рухнул на колени, когда понял, что окружен со всех сторон, и теперь только его побледневшее лицо было видно над спинками скамеек переднего ряда.
А потом Спеллинг уже не видел ничего, кроме темной массы движущихся теней, набросившихся на его приятелей, и фигуры в белом.
И только тогда он закричал, вскочил на ноги и побежал прочь из церкви.

* * *

Шаги директора Колледжа звонко отдавались на неровной мостовой крытой галереи, он зорко всматривался в каждую едва приметную тень. Неторопливые ночные прогулки по территории Колледжа давно вошли у него в привычку, и смысл их был не столько в том, чтобы убедиться в отсутствии каких‑либо нарушений порядка, а скорее в том, чтобы позволить себе удовольствие в уединении предаться ностальгическим размышлениям по давно ушедшим временам, послушать о чем говорят духи давно отошедших в мир иной итонцев, представить себя на месте преподавателя, чьи ученики носят такие имена, как Уолпол, Питт, Шелли или Гладстон.
Кого из теперешних его воспитанников судьба могла бы возвести до уровня этих выдающихся личностей? Умели ли наставники в прежние времена распознавать будущие таланты некоторых своих учеников? Могли ли они предугадывать ту важную роль, которую сыграет в будущем тот или иной человек в истории Англии?
Кто из нынешних учеников будет его Шелли, его Гладстоном?
Сегодня же в его традиционной ночной прогулке была заметна торопливость, как будто совершая ее, он преследовал определенную цель. Весь день его не покидало ощущение нарастающего напряжения, оно путало его мысли, мешало сосредоточиться. Он прошел под аркой Лаптонской башни и заспешил дальше по мощеной булыжником центральной дорожке школьного двора. Старинные здания молчаливо возвышались по сторонам прямоугольного двора, совершенно равнодушные к его заботам. Дойдя до середины двора, где стояла обветшавшая от времени статуя Генриха VI, он остановился и стал медленно поворачиваться на одном месте, словно почувствовал исходящую откуда‑то опасность, хотя никакого источника ее не было ни видно, ни слышно. Он проделал это дважды, и каждый раз ему приходилось делать над собой усилие, чтобы отвести взгляд от серого мрачного здания церкви, доминировавшего над двором и окружающими постройками.
Григс‑Мид смотрел на высокие витражные окна, казавшиеся снаружи громадными темными провалами, словно именно они должны были объяснить причину его тревоги. Ему показалось, что оттуда через двор до его ушей долетает едва слышный шелестящий звук, но чем больше он напрягал слух, тем меньше становилась его уверенность в том, что этот звук не рождается в его собственной голове. Но затем он услышал короткий резкий крик, давший ему более реальные основания для тревоги.
Крик раздался снова, пронзительный и высокий, словно девичий. Директор бросился напрямик через двор ко входу в церковь, на бегу размышляя о том, найдет ли он двери запертыми или нет, его длинные ноги стремительно несли его к цели. Подбегая к большой старинной двери, он услышал топот ног по деревянным ступенькам внутренней лестницы, словно кто‑то мчался по ней сломя голову вниз. Он толкнул дверь и она широко распахнулась. Из темноты на него пулей вылетело щуплое существо, нелепо размахивающее руками, из его сдавленного страхом горла вырывались лишь хриплые всхлипывания.
От толчка Григс‑Мид слегка отшатнулся назад, но ему удалось удержать вырывавшегося подростка, крепко схватив его за руку повыше локтя. Он резко встряхнул паренька, чтобы привести его в чувство, и взглянул в его бледное лицо. Затем потащил на открытое пространство двора, чтобы лучше рассмотреть черты его лица, и почувствовал, как тело паренька напряглось. Григс‑Миду показалось, что он узнал его – имя он вспомнит позже – но состояние парня едва ли было подходящим для расспросов. Его широко раскрытый рот свела судорога, а взгляд устремился мимо директора к двери, из которой он только что выскочил, заплаканное лицо влажно блестело, и время от времени он отрывисто всхлипывал. Григс‑Мид понял, что причина испуга его ученика до сих пор находится там, в церкви. Он потащил парня назад к двери, возмущенный таким вопиющим нарушением правил поведения, недоумевая, почему ученик находился за пределами отведенной территории и желая узнать, кто еще был вместе с ним.
Спеллинг понял намерение директора и стал вырываться, его сдавленные всхлипывания перешли в протестующие крики, он упал на колени, пытаясь помешать директору тащить его дальше.
– Поднимитесь, юноша, – прогремел над ним голос Григс‑Мида, но тот разразился истерическими рыданиями и на что уже не реагировал.
Григс‑Мид оказался перед выбором: либо оставаться возле парня, находящегося в таком удручающем состоянии, либо попытаться выяснить причину его испуга. Он еще раз взглянул на церковь и наконец решился. Оставив Спеллинга, который, скорчившись, лежал на земле, он решительно прошел через темный вход внутрь церкви и устремился наверх по деревянным ступенькам.
Как только он оказался в здании церкви, его поразил царивший там холод. Он словно вдруг попал внутрь гигантского холодильника. Ни на минуту не останавливаясь, он бросился ко входу в центральный неф, не обращая внимания на темноту, преисполненный гнева по отношению к наглецу, кем бы он ни был, осмелившемуся осквернить его любимую церковь.
И замер как вкопанный, не в состоянии уразуметь открывшуюся его взгляду картину.
Казалось, что весь просторный зал заполнен темными призрачными фигурами. Они находились в непрерывном движении, то исчезая, то сливаясь в колышущуюся, беспрерывно меняющую свою форму массу, а причудливый свет, просачивающийся сквозь цветные стекла витражей, придавал им еще более фантастические очертания. Как только Григс‑Мид задерживал свой взгляд на какой – либо из фигур или группе фигур, они тут же как будто исчезали, а стоило ему отвести от них глаза, они появлялись вновь. И все это происходило при невообразимом шуме, похожем одновременно и на беспорядочный гомон, и на протяжное завывание, что производило ошеломляющий эффект. Но попытавшись вслушаться в каждый отдельный звук, он понял, что это был всего лишь шепот. Грубый и хриплый. Это были как бы опаленные огнем голоса.
В сумраке, сгустившемся в передней части церкви, Григс‑Мид разглядел сквозь колышущуюся массу зыбких теней фигуру в белом одеянии, стоящую перед алтарем. Ему показалось, что она прижимала к себе, как бы обняв, две меньших фигуры. Охваченный одновременно любопытством и ужасом, он устремился вперед. Любопытство толкало его дальше, а ужас гнал прочь. Но он не поддался искушению убежать, потому что вдруг осознал, что две меньших фигуры, которые держала в своих объятьях фигура в белом, были, без сомнения, его учениками. Предчувствие беды, которое преследовало его с утра, подтвердилось. Он не понимал, что происходит, но знал, что мальчики – и весь Колледж – находятся в смертельной опасности.
Григс‑Мид не был ни храбрецом, ни трусом. Им просто двигало возобладавшее над всеми чувствами чувство долга.
При его приближении шум в церкви почти стих. Зыбкие тени поворачивались в его сторону, словно хотели взглянуть на него. Но при его приближении их словно сдувало в сторону, и перед ним открывался свободный путь вдоль длинного широкого прохода, в конце которого была хорошо видна белая фигура и двое парнишек, соединившихся в крепком объятии. Какое‑то внутреннее чутье подсказывало ему, что не нужно смотреть на обступавшие его с двух сторон призрачные тени; ужас, внушаемый их жутким, смутным обликом, был бы слишком велик, и он мог не выдержать и убежать. Но этот смрад, проникающий в его ноздри, игнорировать было невозможно. Это было зловоние гниющей мертвечины.
Злобный, сдавленный смех, доносящийся со стороны алтаря, заставил Григс‑Мида сосредоточить свое внимание на фигуре в белом облачении. Даже на таком расстоянии в облике этого существа проглядывало что‑то знакомое. Возможно ли это? Оно или он, был очень похож на фотографа, который за последние десять лет немало поработал для Колледжа. Как же его имя? У него еще студия на Хай Стрит.
– Что вы здесь делаете? – строго спросил Григс‑Мид голосом, в котором звучало гораздо больше решительности, чем он в действительности ощущал в себе.
– Почему вы держите этих ребят?
В ответ раздался глухой угрожающий смех, заставивший директора содрогнуться. Это не было человеческим смехом.
– Отвечайте! Что вам здесь нужно? – Григс‑Мид старался выглядеть грозно. Это ему почти удалось.
Внезапно хихиканье перешло в дикий хохот и человек развел руки в стороны, продолжая держать мальчиков за горло. Директор застыл на месте, увидев, как глаза мальчишек начали вылезать из орбит, крики оборвались, и языки стали вываливаться изо рта, когда железные пальцы, словно тиски, сдавили им горло, выжимая из них жизнь.
– Перестаньте! Остановитесь! – закричал директор, но ему лишь оставалось с ужасом наблюдать, как существо медленно, со сверхъестественной силой, подняло разведенные в стороны руки, оторвав от земли бьющихся в судорогах ребятишек. Они как бы оказались повешенными на руках этого изверга, как па двух виселицах.
Хрипы, вырывавшиеся из горла мальчишек и их ставшие уже пунцовыми лица, вывели Григс‑Мида из состояния транса. С криком ярости и страха он бросился вперед.
Но тут произошло нечто ошеломляющее, от чего Григс‑Мид со страхом отшатнулся назад и упал. Фигуру в белом одеянии внезапно охватили языки пламени.
Сначала ее голова превратилась в огненный шар, который одновременно хохотал и вопил от боли, рот выделялся черной дырой, окруженной шипящей и лопающейся от жара плотью. Волосы исчезли мгновенно в одной яркой вспышке пламени, а глаза стали медленно вылезать из глазниц и свесились на щеки на тоненьких обуглившихся ниточках. Затем огонь побежал по раскинутым в сторону рукам и вниз по телу, превратив человека в пылающий крест, который одновременно издавал мучительные стоны и оглашал церковь сатанинским, издевательским хохотом. Пламя достигло обоих парней одновременно и мгновенно поглотило их головы. Но их крики уже не доходили до Григс‑Мида, распростертого на полу в глубоком шоке, парализовавшем все его чувства.
Внутреннее пространство помещения церкви было теперь ярко освещено пламенем, по стенам плясали красные и желтые отблески огня, четыре статуи на алтаре, напоминающие коленопреклоненных младенцев, казалось, улыбались в этом неверном, мерцающем свете. Темные тени, заполнявшие церковь, пригнувшись, разбежались прочь от горящей троицы, а когда Григс‑Мид медленно, с бесстрастным любопытством оглянулся вокруг, он увидел, как едва заметный огненный покров охватывает их прозрачные тела, как корчатся в муках истязаемые души. Но он увидел также и вполне реальные струйки дыма, поднимающиеся от деревянных скамей, когда призраки падали на них, корчась и извиваясь в безмолвной агонии. Дерево стало тлеть, и вскоре тонкие язычки пламени разбежались по поверхности скамей, встречаясь, соединяясь и сливаясь в стремительно растущие очаги разгорающегося пожара.
Внимание директора снова привлекла пылающая троица. Когда обгоревшие кости бесплотной руки, державшей одного из мальчишек стали хрупкими и обломились, его тело упало вниз. Упавший на колени мальчик тут же вскочил на ноги, его руки и спина были охвачены огнем. Он кинулся к алтарю, словно ища там спасения, но ударился об него и повалился на пол. Снова поднявшись, Клеменс – а это был он – шатаясь, побрел за алтарь. Он корчился и извивался, снова стал падать и, чтобы удержаться, ухватился за покрывающий алтарь гобелен. Огонь с его тела мгновенно перекинулся на старинную ткань, вспыхнувшую подобно бумаге, и начал жадно пожирать это бесценное творение. При этом директор увидел, как две оставшиеся фигуры – дьявольское существо и теперь уже мертвый мальчик – медленно осели на пол. Крики прекратились со смертью тела, но грубый, издевательский смех все еще продолжал доноситься из догорающего трупа.
Подняв руку и заметив, что она испачкана в какой‑то жидкости, Григс‑Мид с удивлением обнаружил, что сидит в какой‑то липкой красной луже. Эта жидкость была похожа на кровь, но его разум уже не в состоянии был понять, что это всего лишь красная краска. И действительно, разлившаяся краска достигла основания передних скамей, и как только огонь пополз по старому дереву, он нашел в этой липкой жидкости надежного и верного союзника. Пламя сначала лизнуло краску, потом стремительно и жадно припало к ней, а затем быстро и весело побежало к вытянутым ногам Григс‑Мида.
Вскоре вся церковь изнутри была охвачена пожаром и превратилась в огнедышащую печь, в бушующий ад пламени, которому одинаково безразличны и материальные ценности, и человеческие жизни. На стоящие вблизи церкви небольшие здания, находившиеся всегда как бы под сенью ее великолепия, угрожала распространиться та же трагедия, которая уже целиком охватила церковь.
А во дворе на земле, сжавшись в комок, лежал и плакал дрожащий от холода и страха мальчик.

Глава 21

– Поверни налево. Здесь. – Голос Хоббса был слабым и хриплым. Келлер послушно исполнил его команду и повернул Стэг в узкий проезд напротив церкви Колледжа. Когда они проезжали мимо церкви, медиум оглянулся и проводил ее задумчивым взглядом. Но ничего не сказал.
– Теперь куда? – спросил он.
У Хоббса хватило лишь сил на то, чтобы устало поднять руку и показать пальцем направо. Келлер нажал на газ, и машина снова устремилась вперед.
Священник с ними не поехал. Он пытался отговорить их от этой затеи, уговаривал обратиться в полицию. Но все трое прекрасно понимали, что от этого будет мало проку. Как они смогут объяснить все происшедшее? Кто поверит рассказу о том, чему они сами поверили с большим трудом?
Отец Винсенте помог Келлеру дотащить Хоббса через поле до автомобиля, но его обеспокоенный взгляд почти неотрывно был прикован к разливающемуся по ночному небу зареву разгорающегося пожара. Один из магазинов на Хай Стрит был охвачен огнем, и они видели, что пожар распространяется дальше. Как раз в тот момент, когда Келлер, рывком открыв дверь автомобиля, помогал измученному болью медиуму усесться на переднее сидение, он услышал вдали завывание сирен пожарных машин.
Священник все еще колебался, ехать ли ему с ними или остаться, чтобы помочь своей пастве встретить неведомую опасность. Он предчувствовал, что пожар – это только начало, и по мере его распространения тяжелая, гнетущая атмосфера, вот уже несколько недель нависающая над Итоном, непременно выльется в еще какие‑то грозные события. Деяния зла. Тогда обязательно понадобится священник.
И он побежал в сторону Хай Стрит, к горящему магазину, на бегу молча творя молитву за успех тех, кто остался в машине.
Келлер смотрел ему вслед до тех пор, пока фигура в черной сутане не исчезла в зажатом между двумя зданиями узком проезде, ведущим к главной улице; затем включил зажигание и повел машину, слегка склонившись к Хоббсу, чтобы не пропустить какое‑нибудь его указание. Перед въездом на Хай Стрит Келлеру пришлось остановиться, чтобы дать дорогу двум пожарным машинам, которые промчались мимо них и, взвизгнув тормозами, остановились дальше по улице. Ему было видно, как из машины высыпали одетые в синюю форму пожарные и поспешно принялись тушить свирепствующий огонь. Келлер медленно поехал дальше, моля Бога, чтобы Хоббс не потерял сознание раньше, чем они достигнут цели своей поездки, поскольку помимо тяжелых ожогов, которые получил медиум, у него был еще сильнейший шок. Его истощенный мозг нуждался в отдыхе, а уставшее, израненное тело – в покое. Но Келлер видел, что этот тщедушный человечек изо всех сил старался сконцентрировать свою волю, чтобы не впасть в беспамятство. Весь вопрос был в том, как долго он сможет продержаться.
Отъехав от города, Келлер увеличил скорость, а приблизившись к Итон Вику, городу‑двойнику Итона, снова сбросил газ и взглянул на Хоббса, ожидая новых указаний.
– Поезжай... дальше. – Голос его слабел, и слова с трудом долетали до Келлера.
Как только выехали из города, автомобиль снова набрал скорость. На дороге стало темно, ночь опустилась на них, словно наброшенное сверху одеяло. Келлер включил дальний свет и еще прибавил газу. Он понимал, что медиум долго не продержится. По обеим сторонам дороги лежали ровные поля, казавшиеся в ярком свете фар застывшими и бесцветными, а когда автомобиль проходил длинный поворот, в лучах блеснула поверхность почти пересохшего пруда. Скопление огней впереди подсказало Келлеру, что они снова приближаются к какому‑то городу, и он подумал, что, наверное, именно там они отыщут свою добычу. Но вдруг Хоббс на удивление крепко сжал пальцами руку Келлеру.
– Стоп! Останови здесь!
Келлер резко нажал на тормоз, машина пошла юзом и остановилась. Он машинально переключил фары на ближний свет.
Хоббс с усилием заговорил, жадно ловя ртом воздух после каждой фразы:
– Этот голос, Дэвид. Он слабеет. Он уходит от меня. Но он говорит... это здесь. Тот человек... здесь.
Келлер опустил боковое стекло и внимательно всмотрелся в темноту. Но ничего не увидел.
– А вы уверены? – спросил он Хоббса. – Вокруг ничего нет. Только поля, деревья.
Хоббс тяжело заворочался на сиденье.
– Он... говорит – здесь. Где‑то здесь. Этот голос – такой испуганный, печальный. Ну вот, он пропал совсем. – Медиум с трудом поднял голову и посмотрел в ночную темноту. – Это где‑то рядом, Дэвид. Я чувствую это. – Внезапно он поморщился, а затем, когда боль немного отпустила его, тихонько застонал. – Моя голова... плохо вижу. Посмотри вокруг, это должно быть здесь.
Келлер распахнул дверцу и уже готов был выйти из машины, когда из‑за поворота выскочил другой автомобиль, и сердито просигналив, резко свернул в сторону, объезжая Стэг.
Когда он круто отвернул, чтобы избежать столкновения, в лучи его фар на какое‑то мгновение попал дом.
Свет пробежал по диагонали через поле справа от дороги и высветил там стоящий на значительном удалении одинокий дом. На первый, мимолетный взгляд дом показался Келлеру довольно большим, но выглядел он как‑то сиротливо. Похоже, этот дом принадлежал состоятельному владельцу, но его расположение наводило на мысль о необитаемости. Келлер захлопнул дверцу, потихоньку поехал вперед, оставив фары включенными на ближний свет, и начал высматривать боковую дорогу, которая привела бы его к дому, абсолютно уверенный, что цель – там.
Он не сомневался, что там, в доме, его ждут ответы на все вопросы.
Вскоре Келлер обнаружил узкую гравийную дорогу и, свернув на нее, выключил фары. Дальше он вел машину, ориентируясь по границам более светлой поверхности дороги, которая выделялась на фоне темных полей.
Метров через пятьдесят он остановил машину и некоторое время сидел неподвижно, ожидая, чтобы глаза привыкли к ночной темноте. Дыхание Хоббса стало теперь более ровным и глубоким. Келлер, пытаясь растормошить его, осторожно потряс за плечо, но медиум только застонал, и его обезображенная голова склонилась набок.
– Хоббс, вы слышите меня? – негромко спросил Келлер. – Он чувствовал глубокую симпатию к этому маленькому человеку, который так пострадал из‑за него. Хоббс не ответил, но Келлер продолжал, надеясь, что его слова все‑таки доходят до сознания медиума. – Я иду в дом. Я знаю, ответ – там. Бог знает, почему, по я уверен в этом. Сидите спокойно, отдыхайте. Вы и так уже сделали достаточно. Остальное – это мое дело.
Он вышел из машины, тихо закрыл дверцу и некоторое время стоял, пристально вглядываясь в дом, не обращая внимания на холод. Сейчас до него было метров сто, справа и слева от него были видны другие огоньки, частично скрытые высокими заборами и густыми, хотя и голыми деревьями. Все дома располагались на расстоянии не менее двухсот метров друг от друга, что гарантировало полное уединение его обитателям и так высоко ценимый покой. Но дом, который его интересовал, выделялся какой‑то особой отчужденностью.
Трудно было сказать, что именно отличает его от соседних домов. Возможно, то, что все другие дома выглядели живыми; теплый свет, пробивавшийся сквозь щели между шторами, свидетельствовал о наличии за ними внутренней жизни, скрытой от посторонних глаз. А этот дом казался мертвым.
Келлер отошел от автомобиля и направился в сторону дома. Мелкие камешки скрипели у него под ногами, и этот звук поглощал все его внимание. И тут погруженное в дремоту здание, казалось, встрепенулось, пришло в состояние страшной настороженности. Темные окна следили за его приближением, вопрошая, зачем он здесь, что ему нужно. Дом превратился в хитрое создание, охраняющее свою тайну, намеренное не допустить его внутрь и одновременно провоцирующее сделать это. Он остановился у калитки, внимательно всмотрелся в окна в поисках признаков жизни. Но каменное лицо дома оставалось непроницаемым.
Келлер толкнул калитку и, не обращая внимания на скрип ржавых петель, пошел по тропинке к дверям дома. Чувство опасности не покидало его, но стремление найти разгадку было еще сильнее.
Он нажал кнопку звонка. Прислушался.
Никакого движения внутри. Все тихо.
Он позвонил еще раз. Изнутри до его слуха донеслось только приглушенное дребезжание звонка.
Никто так и не вышел.
Он сошел с тропинки и, продираясь сквозь кустарник, окружавший дом, направился к боковому окну. Шторы были опущены, а в небольшую щель между ними была видна только сплошная темень. Он отступил назад, немного отошел от дома и посмотрел на окна верхнего этажа. Показалось ли ему, или он действительно уловил едва заметное колебание шторы? Он вернулся к дверям и позвонил еще раз.
По‑прежнему никакого ответа.
Мог ли Хоббс ошибиться? Может, усталость и боль затуманили его разум и, поддавшись игре собственного воображения, он принял за новый голос свое отчаянное желание найти ответ на мучившие его вопросы? Но ведь он, Келлер, чувствовал то же самое. Ответ находился здесь. Внутри дома.
Он обошел вокруг дома и остановился позади него. В темноте Келлер не мог видеть других следов, отпечатавшихся в грязи запущенного сада. Когда он огибал угол дома, что‑то внезапно поколебало его уверенность; странное ощущение, похожее на импульс электрического тока, прошло по всему телу, и его решимость мгновенно ослабла. Сердце учащенно забилось, и он вынужден был остановиться и опереться рукой о стену дома, чтобы успокоиться и снова войти в нормальный ритм. Что это было? Страх? Отчасти. Но в большей степени – предчувствие. Он чувствовал теперь, что близок к разгадке причины гибели всех этих людей, и того, как все произошло. И еще что‑то. Возможно, причины своего спасения.
Новый прилив сил прогнал минутную слабость духа, и Келлер отстранился от стены. Шаги его сделались более осторожными. Он заметил темные очертания двери и окна рядом с ней. Какое‑то движение в окне заставило его резко пригнуться и замереть. Через мгновение он с облегчением понял, что это всего лишь шторы, колеблющиеся в струе холодного ночного воздуха, задувающего сквозь раскрытое окно.
Но почему окно раскрыто?
Келлер осторожно подкрался к нему, и в нос ему ударил отвратительный, тошнотворный запах. Это был запах, который он хорошо знал с некоторых пор. Запах разлагающейся плоти.
Он не был очень резким, но в его происхождении сомнений быть не могло: это был не тот запах, что сопровождает бестелесных духов, а явственный смрад от гниения человеческой плоти. Внутри дома находился труп.
Со слабой надеждой на то, что это могут быть всего лишь останки мертвого животного, Келлер осторожно раздвинул шторы и попытался разглядеть что‑нибудь в темноте. Но там была сплошная чернота.
Затаив дыхание, он просунул голову между шторами, нервы его были напряжены до предела. Но он по‑прежнему не мог ничего разглядеть.
Раздвинув шторы пошире, Келлер перенес ногу через подоконник и ступил на пол комнаты. Некоторое время он оставался в таком положении, прислушиваясь и одновременно давая глазам возможность привыкнуть к темноте внутри комнаты. Здесь запах был сильнее, но все же оставался терпимым. Келлер совсем перелез через подоконник, встал спиной к окну и, медленно поворачивая голову слева направо, напряженно осмотрелся, стараясь уловить малейшее движение, малейший шорох. Но все вокруг было тихо.
Почувствовав боль в легких от долго сдерживаемого дыхания, Келлер, наконец, позволил себе выдохнуть и снова вдохнул воздух. Теперь вонь чувствовалась еще сильнее, но пока еще ее можно было терпеть. Труп, чей бы он ни был, появился здесь недавно.
Медленно и осторожно Келлер двинулся вдоль стен комнаты, выставив руки вперед и все время касаясь телом стены. Его глаза начали понемногу видеть в темноте. Вот два белых предмета прямоугольной формы слева – несомненно, это плита и холодильник; темный, более крупный предмет – это, должно быть, какой‑то шкаф, а нечто круглое посредине комнаты – конечно стол. На нем лежало что‑то более темное, бесформенное. Он догадался, что это и есть труп.
Келлер с трудом подавил в себе желание убежать, вырваться из этого мрачного, таящего угрозу дома. Но сознание необходимости довести дело до конца, ощущение недопустимости потери времени было слишком острым, оно удерживало его здесь, настойчиво заставляло продолжать поиски ответа. Не отрывая глаз от стола и лежащего на нем тела, он продолжал начатый обход комнаты. Теперь, когда его ночное зрение постепенно улучшалось, он двигался быстрее, но сохранял прежнюю осторожность. Его колено вдруг наткнулось на табуретку или стул, и он чуть не упал на пего, но сумел удержать равновесие, опершись рукой о стену. И снова он стоял неподвижно в темноте, размышляя, был ли слышен звук от этого столкновения – если здесь было кому его слышать. Через несколько секунд он двинулся дальше и когда дошел до следующей стены, стал ощупью искать дверь. Если здесь была дверь, то около нее должен быть выключатель. Вскоре его рука наткнулась на дверную раму, и он начал шарить по стене в поисках выключателя. Нащупав пластмассовый прямоугольник, он без колебания нажал на кнопку, закрыв глаза. Свет хлынул в комнату и ударил по глазам, просочившись сквозь сомкнутые веки. Он выждал несколько секунд, затем открыл глаза, заморгав от нестерпимо яркого света, и на некоторое время остался стоять лицом к стене, чтобы глаза могли привыкнуть к свету. Потом, повернувшись, он быстро оглядел комнату и убедился, что в ней никого нет. Никого, кроме него и трупа.
Труп как бы сидел в кресле, спиной к окну, навалившись грудью на круглый кухонный стол и уронив на него голову. Из‑под головы и лежащих на столе рук растекалась лужица уже свернувшейся крови, от которой к краю стола протянулись отдельные ручейки, теперь тоже застывшие. Лицо было наполовину скрыто рукой, вытянутой вперед и согнутой в локте, пальцы ее почти касались затылка. Несмотря на неестественную позу, было что‑то неуловимо знакомое в этом теле: рыжевато‑каштановые редеющие волосы, длинными прядями спадающие сзади на воротник пальто, черная оправа очков, половинка стекла которых выглядывала из‑за локтя, сверкая отраженным светом от висящей под потолком лампы.
Келлер обошел вокруг стола, и еще до того, как он убедился в правильности своего предположения, жалость охватила его сердце, рот сжался в гневе, губы слились в одну тонкую линию. Взяв мертвеца за плечо, он распрямил тело, придав ему сидячее положение, ощущая на пальцах липкую засохшую кровь.
Широко раскрытыми, безжизненными глазами, с приоткрытым ртом и опущенными книзу уголками губ на него смотрел Харри Тьюсон. Его обескровленное лицо было совершенно белым, с едва заметным желтовато‑синим оттенком на щеках около ушей. На шее зияла длинная и глубокая рана. Его рубашка, пиджак и пальто спереди были покрыты бурыми пятнами, грудь залита еще не до конца высохшей кровью. Очки косо сидели на переносице, одно стекло треснуло пополам.
Келлер сжал кулаки и крепко зажмурил глаза, скорбь и ярость слились в вырвавшемся из груди стоне. Харри. Наверное, он догадывался, как бомба оказалась в самолете. И обнаружил связь между сэром Джеймсом Барретом и человеком, которому принадлежал этот дом. И именно поэтому он пришел сюда. Тот, кто взорвал самолет, должен жить в этом доме. И он должен быть тем человеком, который убил Харри Тьюсона. И Тьюсон припер этого человека к стене, выложив ему все, что знал? О Боже, какой самоуверенный болван! Ну почему он не пошел в полицию? Почему никому ничего не сказал?
А где теперь этот человек?
Только сейчас Келлер заметил кровь на полу около открытого окна. Он, должно быть, наступил на нее, когда забирался в комнату. А может, вот так и был убит Тьюсон – в тот момент, когда влезал в комнату через окно? Но как мог убийца узнать, что Тьюсон обо всем догадывался? И почему он до сих пор не отделался от трупа? Почему оставил его на таком видном месте? Судя по запаху и начавшемуся окоченелостью трупа, Тьюсон был мертв уже не менее суток. Холодная погода некоторое время способствовала сохранению тела, задержала начало его разложения, но не более, чем на двадцать четыре часа. На столе Келлер вдруг заметил буханку хлеба, словно плавающую в луже крови. Увидев такое, он внутренне содрогнулся, ярость снова нахлынула на него, он схватил буханку и швырнул ее в угол. Его нога задела что‑то, лежащее на полу. Глянув вниз, он увидел длинный нож для резки хлеба, лезвие которого было покрыто кровью. Он нагнулся и, подняв нож, положил его на стол. Прикосновение к ножу возбудило в нем чувство отвращения, он знал как был использован этот нож.
Стараясь подавить свой гнев, Келлер попытался начать рассуждать логически. Кто бы ни был владельцем дома, это был достаточно богатый человек, судя по размерам дома и его привилегированному расположению. Мог ли это быть конкурент Баррета по бизнесу? Келлер знал, что у сэра Джеймса было много деловых интересов помимо авиакомпании Консул. И наверное, он имел немало врагов. Но мог ли кто‑нибудь ненавидеть его настолько, чтобы решиться на убийство таким варварским способом, уничтожив вместе с ним всех этих ни в чем не повинных людей? А может, убийца использовал сэра Джеймса просто как доставщика, зная, что директор авиакомпании может воспользоваться нравом пройти на борт самолета вместе с экипажем и тем самым избежать контрольного досмотра своего кейса? Или намерением террориста было нанести удар по авиакомпании? Нет, это было слишком ненадежно, все могло закончиться неудачей. Но Тьюсон нащупал связующее звено и тем самым подписал себе смертный приговор. Внезапная мысль поразила Келлера: не голос ли Тьюсона привел их сюда – голос, услышанный Хоббсом? Тогда почему же другие духи не сделали этого? Но потом Келлер понял, что они тоже пытались указать им путь, но только другой дух, который, похоже, властвовал над ними, расстраивал их намерения. Он, этот дух, хотел остаться связанным с землей.
И снова Келлер удивился, что воспринимал уже как само собой разумеющееся эту иную жизнь – этот бестелесный мир. Произошло слишком много такого, что уже не позволяло отрицать его существования.
Внезапно над головой Келлера послышался какой‑то шум, который прервал его размышления. Человек, которого он искал, все еще находился в доме. Он был уверен. Он чувствовал это.
Келлер подкрался к кухонной двери и, прижав к ней ухо, старался уловить малейший звук, который мог донестись из‑за нее. Но никаких звуков не было. Тогда он взялся за ручку и, выключив предварительно свет, медленно повернул ее и потихоньку открыл дверь. В коридоре было слишком темно, чтобы можно было что‑нибудь увидеть, поэтому он подождал, сдерживая дыхание и весь обратившись в слух. Треск, который мог быть вызван просто усадкой дома, заставил сильно заколотиться его сердце, нервы напряглись до предела. Когда зрачки глаз расширились, то окружающие его в темноте предметы стали принимать различные формы. Коридор был длинный и широкий, в его дальнем конце были видны прямоугольные очертания окна, выделявшегося на фоне окружающей темноты более светлым, сероватым тоном. Полукруг вверху слева от него был, скорее всего, окном над входной дверью. Свет фар проезжающего поворот дороги автомобиля ярко высветил окна, спроецировав их изображение на противоположную стену справа от него в виде двух расчерченных рамами желтых прямоугольников, которые, подобно лучам прожектора, стремительно прошлись по ней и быстро исчезли, когда автомобиль умчался дальше по ночной дороге. В этом мелькнувшем свете Келлер успел заметить справа от себя дверной проем, а слева – уходящую вверх лестницу. Он вышел в коридор и посмотрел наверх, стараясь разглядеть сквозь балюстраду верхнюю часть лестницы. Бесполезно. Все опять черным‑черно.
Келлер не мог точно сказать, сколько времени он так простоял – может, несколько секунд, может, несколько минут – когда приглушенный звук удара, донесшийся сверху побудил его к дальнейшим действиям. Келлер сделал два осторожных шага вдоль коридора, прежде чем вспомнил о ноже, и вернулся за ним в кухню. Он крепко сжал в руке ненавистный предмет и задержался на мгновение, чтобы бросить взгляд на обмякшее тело Тьюсона на стуле. И хотя он не видел в темноте его лица, он знал, что эти безжизненные глаза смотрят на него через всю комнату, он чувствовал, что еще один голос призывает его к мести.
Келлер вернулся в коридор и держа нож перед собой, стал крадучись продвигаться вперед, пока не очутился у подножия лестницы. Стараясь ни о чем не думать, он начал подниматься, останавливаясь на каждой третьей ступеньке и прислушиваясь, не раздастся ли сверху какой‑нибудь звук. Казалось, прошла целая вечность, пока он добрался до верха – слишком много вокруг было окутанных глубокой темнотой закутков, в которых мог спрятаться кто угодно. Но вот, наконец, он наверху, осторожно пригнувшийся и внимательно осматривающийся по сторонам.
Он вдруг почувствовал, что воздух стал намного холоднее, как будто по дому пронесся ледяной вихрь.
Перед ним было несколько дверей. Какую выбрать? Он различил три справа от себя и две – слева. Он быстро перешел к противоположной стене и, оказавшись в ее тени, повернулся и прижался к ней спиной. Одной рукой он касался гладкой поверхности стены, в другой, прижатой к груди, он сжимал нож с обращенным вверх лезвием. Какая же из комнат, какая? Он знал, что этот человек здесь. Инстинкт, а может нечто большее, чем инстинкт, говорил ему, что он близок к цели. Но которая комната – та самая?
Был только один способ узнать. Отбросив осторожность, он подошел к первой, нажал ручку двери и пинком распахнул ее. Быстро отступив в сторону из дверного проема, Келлер протянул руку за дверной косяк и стал ощупью искать на стене комнаты выключатель. Нашел и включил. Свет ослепил его и, проклиная себя за то, что не закрыл глаза, прежде чем зажечь свет, он быстро зажмурился и подождал, пока пройдет слепота. Открыв глаза, Келлер быстро оглядел комнату, стараясь охватить взором все сразу.
Комната была пуста.
В нос ударило затхлостью. В комнате находилась большая кровать, два мягких кресла и туалетный столик. Вдоль одной из стен стоял большой платяной шкаф, одна его дверца была приоткрыта. Шкаф был пуст. Простыни на кровати тщательно расправлены, край покрывала аккуратно отогнут назад. Все вокруг покрывал тонкий слой пыли, и было ясно, что здесь долгое время никто не жил.
Келлер вышел в коридор и направился к следующей двери, теперь уже не заботясь о том, чтобы не шуметь. Он повторил свои действия и обнаружил здесь примерно ту же картину, разве что обстановка в комнате отвечала вкусам более молодых обитателей. И здесь ощущалась атмосфера безлюдья и запустения.
Он подошел к следующей двери, повернул ручку и толкнул. Ничего не произошло. Дверь была заперта.
И он понял, что это та самая дверь. Разгадка – все разгадки – были там, за этой дверью.
Он отступил назад, поднял ногу и сильно ударил в дверь, целясь в то место, где находился замок. Дверь затряслась, но выдержала. Он ударил снова, с большей силой, и с удовлетворением услышал треск разламывающегося дерева. Ему пришлось ударить еще два раза, прежде чем замок поддался и дверь с треском распахнулась. Келлер стоял снаружи, ожидая, что сейчас что‑то произойдет, какого‑нибудь движения или иных признаков жизни. Ничего. Только тишина.
Он протянул руку за дверь, нащупал на стене выключатель и зажег свет одним быстрым движением. Держа нож на уровне пояса, Келлер вошел в комнату. Эта комната была просторнее и богаче, в ней было больше мебели. Широкая неубранная кровать занимала примерно треть комнаты. В углу стоял письменный стол с разбросанными на нем бумагами и документами, настольная лампа опрокинулась и лежала на краю стола, готовая упасть на пол. Вся мебель, в том числе два кресла и стул с высокой прямой спинкой, выглядела тяжелой и старой. В дальнем углу стоял огромный, видимо, старинный гардероб. Изготовленный из неполированной темно‑коричневой древесины, весь покрытый пятнами, он выглядел тускло и непривлекательно.
Затхлость ощущалась и в этой комнате, но иного рода; такая бывает там, где подолгу живут взаперти. Келлер заметил разбросанные на полу объедки, обрывки упаковки, пустые бутылки из‑под молока. Ведро, до краев наполненное мочой и кое‑чем похуже. Его замутило и чуть не вырвало. Чтобы придти в себя, он прислонился к стене. Какое же существо могло жить подобным образом?
Он заставил себя открыть глаза и снова внимательно оглядел комнату. Человек – если это был человек – был здесь, внутри. Но где? Он остановил взгляд на кровати. Разбросанные по ней постельные принадлежности свисали до самого пола, скрывая промежуток между кроватью и полом, представляющий собой подходящее место для укрытия. Подавляя подступающую к горлу тошноту, Келлер подошел к кровати, нагнулся, пристально глядя на постель, чтобы уловить малейшее движение, напряженно вслушиваясь, чтобы не пропустить ни единого звука.
В возбуждении он не заметил, что в комнате стало еще холоднее, что выдыхаемый им воздух стынет и превращается в видимые облачка.
Опустившись на колени, он схватил лежащие в беспорядке одеяла и, выставив нож острием вперед, одним быстрым движением сдернул их с кровати. Одновременно он нагнулся, чтобы заглянуть под нее, но в этот самый момент в другом конце комнаты послышался шум. От неожиданности Келлер потерял равновесие и упал на бок, а одеяла своим весом прижали его руку к полу. Он лежал так, весь в напряженном ожидании, но за этим ничего не последовало – ни движения, ни каких‑нибудь новых звуков. Заглянув под кровать, где стоял полумрак, он увидел, что там никто не прячется. Затем он посмотрел в том направлении, откуда до него донесся звук. Этот звук напомнил сдавленное всхлипывание, но это могло быть и что‑нибудь совершенно другое, поскольку в этот момент, когда он услышал этот звук, все его мысли были сосредоточены на том, что могло находиться под кроватью. Освободив руку из‑под свалившихся на нее одеял, Келлер поднялся с пола, все еще дрожа от внезапного нервного возбуждения. Источник шума мог находиться только в одном месте, единственном, кроме уже проверенного, пространстве, достаточно вместительном, чтобы там мог кто‑нибудь укрыться. В гардеробе.
Когда Келлер подходил к нему, он ощутил еще чье‑то присутствие в комнате, кто‑то пытался воздействовать на него, вступить в ним в контакт. Но его сознание могло сосредоточиться только на одном: на том, кто, или что, ждало его внутри этого громоздкого деревянного логова. Ключ от гардероба торчал из замка и было очень соблазнительно повернуть его и поймать этого человека – или то, что там скрывается – в ловушку, запереть снаружи. Но он не сделал этого, поскольку хотел встречи лицом к лицу, хотел получить ответы на мучившие его вопросы. Левой рукой он осторожно взялся за изогнутую металлическую ручку гардероба, крепко обхватил ее пальцами, готовый повернуть ее и потянуть на себя дверцу. Но мускулы онемели и, казалось, потеряли всю свою силу, ноги ослабли и почти не держали его. Не позволяя себе дальнейших колебаний и раздумий, он повернул ручку и рывком распахнул дверцу.
И увидел прямо перед собой два черных отверстия стволов направленного на него охотничьего ружья.
Эти сдвоенные отверстия, смотревшие снизу вверх, прямо ему в лицо, как бы загипнотизировали Келлера. Усилием воли он заставил себя опустить глаза вниз, провести взглядом вдоль стволов, минуя палец, пляшущий возле двух спусковых крючков, и остановить его на расширенных зрачках безумца.
Когда Келлер осторожно попятился назад, прочь от гардероба, сидевший в нем человек медленно поднялся, и Келлера поразил его странный и весьма неопрятный вид. Закутанный в толстое тяжелое пальто и короткий шерстяной шарф, он с трудом выбирался из своего убежища, и было видно, что одна рука висит неподвижно вдоль тела. От него исходило сильное зловоние, которое чувствовалось даже на фоне общего смрада, наполнявшего комнату. Очевидно, он не мылся уже несколько недель. Его впалые, обвислые щеки и подбородок заросли щетиной, седые волосы сальными лохмотьями свешивались на лоб. А веки удерживались в поднятом состоянии налепленными на них грязными кусочками пластыря.
Пошатываясь, еле волоча ноги, он вышел из гардероба, но ружье было по‑прежнему направлено прямо в грудь Келлера, чуть ниже подбородка.
– Значит, теперь они послали тебя, да? – Слова звучали невнятно, словно говоривший был пьян. Но среди всех запахов, наполнявших комнату, запаха алкоголя не было, не видно было и ни одной бутылки из‑под спиртного.
Келлер не отвечал. Он продолжал отступать назад, по‑прежнему выставив перед собой нож.
– Они думают, одного тебя хватит, а? – На щеках у него виднелись светлые полоски от слез. – Как тот. С тобой будет то же, что и с ним. – В злобном оскале показались желтые зубы. Ружье дрогнуло в его руке.
Единственным желанием Келлера в эту минуту было убежать. Если ты обречен на смерть, то ответы уже ничего не значат. Он заставил себя говорить, только чтобы выиграть время.
– Вы убили Тьюсона. – Это звучало как утверждение, а не вопрос.
– Тьюсона? Какой еще, к черту, Тьюсон? Это тот внизу, что ли? – Похоже, что теперь он обретал наглую самоуверенность, почувствовав облегчение от того, что ему противостоял всего лишь человек из плоти и крови. – Чего же другого он ожидал? Почему он так тщательно укрывался? Отвечай же! – прорычал человек. – Кто он был? Это они его послали?
– Он был членом комиссии, расследующей причины катастрофы самолета в Итоне. Но ведь вам известно об этом, не так ли? – Келлер намеренно говорил спокойно и негромко, стараясь, по возможности, не возбуждать этого человека.
– Да, конечно, я знаю об этом, – ответил тот. В его взгляде появилось коварство. – А ты кто такой?
– Келлер. Я был...
– Второй пилот! Тот, кто уцелел. Да, ты тот, кого они послали. Они говорили, что пошлют.
– Кто говорил? Кто послал меня?
– Покойники, конечно. Они говорили, что сохранили кого‑то, чтобы он разыскал меня. Что они спасли одного. – Он рассмеялся в лицо Келлеру. – Ну вот, ты нашел меня. И что дальше?
– Но кто вы? Почему я должен был стремиться разыскать вас? – Келлер отступал к двери, он рискнул бросить быстрый взгляд назад, чтобы оценить, как далеко он от нее. Еще метра два, не меньше.
– Ты лжешь, что не знаешь, кто я такой! Я сделал это! Я убил их всех!
Келлер остановился. Несмотря на наведенное на него ружье, гнев снова стал подниматься в нем.
– Да, я! – Человек громко рассмеялся. – Баррета надо было как‑то остановить. Он пытался разорить меня! – Его глаза стали наполняться слезами, и он не мог поморгать, чтобы прогнать их, потому что его веки были заклеены кусочками пластыря. – Это был коварный человек. Он хотел погубить меня, уничтожить то дело, ради которого я так упорно трудился! Ты не знаешь, кто я такой? Я – Пендлтон. "Пендлтон Джетс!"
Да, Келлер слышал о нем. Он был пионером в области создания реактивной авиации. Много лет назад, в начале тридцатых годов, он поступил на работу к Фрэнку Уиттли, когда тот основал первую Британскую компанию по разработке турбореактивных двигателей. Тогда он был, наверное, еще мальчишкой, подростком и, упорным трудом прокладывая себе путь наверх, в конце концов приобрел достаточно знаний и опыта, чтобы учредить собственную компанию. Его имя стало в самолетостроении почти легендой.
– Да, Келлер. Как пилот ты не мог не слышать обо мне. Теперь ты понимаешь, почему я должен был убить его?
Келлер, ошеломленный, только покачал головой.
Пендлтон с отвращением сплюнул.
– Баррет! Я вынужден был продать ему часть акций моей компании много лет тому назад, из‑за осложнений с углепластиковыми лопастями вентиляторов, приведших мою фирму на грань разорения. Ведь тогда же из‑за этих проблем чуть не потерпела крах фирма Роллс‑Ройс, а моя компания была гораздо менее могущественной. Но появился дорогой сэр Джеймс, предложил деньги, поддержку. И всего‑то за две трети всех акций компании! – Его голос от ярости стал срываться на визг. – Был ли у меня выбор? Мне нужны были новые лопасти, из титана. Я должен был либо согласиться, либо потерять все. Ну, я и согласился, согласился на иезуитские предложения этого мерзавца. Ты и теперь удивляешься, почему я убил его?
Келлер снова стал пятиться к двери, осторожно, сантиметр за сантиметром, не отводя взгляда от глаз Пендлтона, каждое мгновение ожидая, что его палец нажмет на один или оба спусковых крючка, ожидая огненной вспышки в лицо.
– Нет, я не понимаю. Ведь он спас вашу компанию, верно?
– О да, он спас ее. Для себя. Чтобы прикарманить ее, как только она поднимется на ноги. Мою компанию! Компанию, которую я создал своими руками. И все эти годы оказались потраченными впустую. Все мои люди были вышвырнуты на улицу. Это именно то, к чему он стремился. А потом должны были прийти американцы, захватить все ключевые посты, всюду расставить своих людей, насадить свои идеи. Мы должны были стать маленькой дочерней фирмой, принадлежащей большому концерну. Для них это был самый дешевый способ получить мои двигатели. Как ты думаешь, мог ли я допустить это?
Теперь кровь отлила от его лица, оно побелело, весь он трясся от охватившего его негодования. Келлер молился, чтобы не произошло случайного выстрела. Он отступил еще на пару сантиметров.
– Он смеялся надо мной, говорил, что я – конченый человек. Тебе известно об этом? Да, я был болен, верно, но это он довел меня до болезни. Он заявил, что я больше ни на что не годен, что даже моя жена и дочь бросили меня! Он издевался надо мной. Говорил, что я одержим только своими двигателями и совершенно не осознаю, что происходит вокруг. Ладно, я понял его. Я знал, что он улетит в Штаты, чтобы завершить сделку. Он сказал, что если я вмешаюсь, то он добьется признания меня психически больным. Но психически я здоров, и он это хорошо знает. Врачи называют это "миастениа гравис". Это не безумие. Ты знаешь, что это такое, Келлер?
Келлер чувствовал, что до двери осталось не больше метра. Он еще точно не знал, что будет делать, когда окажется около нее – бросится к лестнице или запрется в одной из ближайших комнат? Шансов, конечно, было немного, но это все же лучше, чем быть застреленным, стоя на месте. В душе он не сомневался, что Пендлтон попытается убить его. В ответ на вопрос безумца он покачал головой.
– Это заболевание невралгического характера, Келлер. Оно приводит к прогрессирующему параличу. Иногда со смертельным исходом. Обычно он начинается с глазных мускулов – вот почему мне пришлось заклеить веки, чтобы они не опускались на глаза. Выглядит ужасно, правда? Но это не безумие, Келлер. Не сумасшествие! Если бы не эта болезнь, он никогда бы не попытался поступить так со мной.
– Как вы подложили бомбу? – Негодование Келлера не прошло, но мысли о собственном спасении занимали большую часть его сознания. Осталось чуть больше полуметра. Надо продолжать отвлекать его разговорами.
– Ха! Это же так просто. Бомбу я изготовил сам – и купил кейс, точно такой же, с каким обычно ходит Баррет, одна из этих идиотских суперизящных штучек. Я поехал с ним вместе в аэропорт, умоляя его до самого последнего момента. Видишь, даже тогда он еще мог себя спасти. Но он глумился надо мной, уверял, что все это к лучшему, что теперь я смогу отдохнуть, порадоваться тем деньгам, которые достанутся мне в результате сделки, у меня появится возможность поправить свое здоровье. Лицемерный негодяй! Я поменял кейсы, подсунул ему свой. И он еще улыбался, протянул мне на прощание руку. Ты можешь себе это представить, Келлер?
Осталось сантиметров тридцать.
– Я поспешил домой и попросил шофера уйти. Я хотел насладиться в одиночку. Я вошел в эту комнату, раздвинул шторы, сел на стул у открытого окна. И ждал.
Келлер был уже почти в дверях.
– Понимаешь, я установил в бомбу часовой механизм. Я знал трассы самолетов: Желтая‑один, это через Вудли на Дэвентри, или Зеленая‑один, через Рединг. Но трасса роли не играет, в любом случае самолет должен пролететь над Дорни. Видишь ли, я настроил часовой механизм так, чтобы бомба сработала, когда самолет будет пролетать над этим местом. Но что‑то в нем разладилось. Самолет взорвался прежде, чем долетел сюда. Я видел это вдали – вспышку взрыва, восхитительное зарево в небе.
Келлер вспомнил о небольшой задержке взлета. Если бы не она, то расчет времени, сделанный Пендлтоном, был бы безукоризненный. Он остановился в дверях.
– Ну, а все эти невинные люди, которых вы погубили вместе с Барретом. Зачем было убивать их? – В голосе Келлера слышалось сомнение, он не хотел поверить в то, что можно быть безумным до такой степени.
– Невинных людей не существует, Келлер, ты должен бы знать об этом.
– Но на борту ведь были дети. Женщины.
– Дети вырастут в таких подлецов, как Баррет. А женщины – даже моя жена и дочь бросили меня. Они ушли много лет тому назад; наверное, и не знают о том, что у меня плохо со здоровьем. Они уехали из Англии. Видишь, Келлер, все виноваты. Ты. Я. Каждый в своей жизни что‑нибудь разрушает. Ты ведь тоже?
Несмотря на то, что это была логика сумасшедшего маньяка, Пендлтон был по‑своему прав. Всех нас когда‑нибудь охватывала ненависть, все мы что‑нибудь губили. Но такой довод имел слишком уж общий смысл. Он годился для крайних случаев. Келлера раньше интересовало, как убийцы такого калибра, которые убивают и калечат своими бомбами стольких невинных людей, случайно оказавшихся поблизости от намеченной ими жертвы – оправдывают свои действия. Теперь он знал это. Оправданием для них было их собственное безумное мировоззрение. По их убеждению, весь мир был виновен.
Он приготовился броситься в спасительную темноту коридора.
Пендлтон продолжал, ковыляя и шаркая ногами, приближаться к Келлеру.
– ...Мой завод. Ты понимаешь, благосостояние стольких людей зависело от меня. Я не мог бросить их в беде, и я не мог допустить, чтобы мое имя исчезло из истории авиации. Ведь так? Не двигайся больше, Келлер, а то я тут же пристрелю тебя. И потом эти голоса...
Келлер замер. Свое предупреждение Пендлтон произнес почти не меняя тона, но это только увеличило опасность.
– Они приходили ко мне каждую ночь. Издевались надо мной. Шептали. Насмехались. Правда, дотронуться до меня они не могли. Хотя и пытались. Они пробовали напугать меня до такой степени, чтобы со мной произошел какой‑нибудь несчастный случай, но я оказался слишком умным для них. Им не удалось меня подловить.
"Боже мой, – подумал Келлер. – Его собственное безумие спасло его от них. Нормальный человек был бы напуган до умопомрачения. Но Пендлтон не был нормальным".
– ...Я уволил шофера, рассчитал прислугу. Они полагали, что это из‑за моей скорби по погибшему коллеге, другу. Члены администрации фирмы знали больше, чем они. Я отправил им письмо с сообщением о том, что собираюсь уехать на некоторое время. Они, конечно, были растеряны. Единственный оставшийся в живых руководитель не может вот так исчезнуть в тот момент, когда фирму охватил кризис, когда она может прогореть. Они отправили людей на розыски, но в конце концов оставили попытки найти меня. Они всегда считали меня эксцентричным человеком. Понимаешь, я не мог покинуть дом. Тогда было бы слишком легко... им... добраться до меня. И я спрятался. Но они сказали, что пошлют кого‑нибудь. Это ведь ты, правда? Того, другого, я по ошибке принял за тебя.
– Да, это я, – просто ответил Келлер.
– Ну, хорошо. И что ж ты собираешься делать? Сообщить полиции? – спросил он скрипучим голосом, переходящим в злобное ворчание. – Вряд ли тебе удастся сделать это, если ты будешь мертвым, не правда ли?
Келлер не отрываясь смотрел, как палец безумца с побелевшими от напряжения суставами начал медленно надавливать на спусковой крючок. Он поднял нож, создавая себе жалкое подобие зашиты. Значит, это конец? Как нелепо было уцелеть таким чудесным образом в авиакатастрофе только для того, чтобы отправиться на тот свет от руки маньяка, выстрелившего в него в упор.
Они оба одновременно почувствовали порыв ледяного ветра, ворвавшегося в комнату. Пендлтон вертел головой из стороны в сторону, а изо всех углов комнаты слышались голоса, шепотом взывающие к Келлеру. Среди них был и голос Рогана, а вот голоса Демона – Госуэлла – почему‑то слышно не было. Голоса умоляли, взывали о помощи. Келлер понял, чего они хотели – смерти Пендлтона. Но что он мог сделать? Он был беспомощен.
Теперь рука безумца сильно дрожала, он дергал головой и вопил, требуя, чтобы голоса убрались вон.
И Келлер решил рискнуть. Он бросился вперед, низко пригнулся и, поднырнув под ружье, сбил Пендлтона с ног, ожидая грохота выстрелов, которые должны были снести ему голову. Но палец Пендлтона соскользнул со спускового крючка и выстрелов не последовало. Оба они, сцепившись, упали на пол, старик визжал и яростно пинал Келлера, его онемевшая рука ожила, пальцы впились в лицо Келлера. Келлер просунул локоть под подбородок Пендлтона и что есть силы надавил ему на горло, но толстый шерстяной шарф, обмотанный вокруг шеи, надежно защитил ее.
Голоса, звучавшие в его голове, призывали не поддаваться Пендлтону, одолеть его и покончить с ним тут же, немедленно. Келлер убрал локоть с горла старика и, дотянувшись до ружья, схватил его за стволы и отбросил в сторону. Зловонное дыхание Пендлтона било ему в нос, вызывало тошноту. Изо рта, раскрытого в крике, на лицо Келлера летела слюна. Он поднял руку, в которой был зажат нож, и поднес ее к лицу Пендлтона. Глаза старика еще больше расширились от ужаса при виде занесенного над ним оружия.
– Нет! – закричал он, но голоса в голове Келлера призывали к убийству. Неожиданно один из кусочков пластыря, удерживавший веко Пендлтона, отклеился, и веко тут же опустилось, закрыв глаз. Именно это остановило занесенный над стариком нож.
Келлер не смог заставить себя нанести удар в такой ситуации. Перед ним лежал всего лишь изможденный полоумный старик. Доведенная до безрассудства, яростно сопротивляющаяся человеческая развалина. Это было зло, но зло безумия, зло болезни. Он отбросил нож и увидел, что в открытом глазу Пендлтона отчетливо отразилось недоумение. Голоса в голове Келлера взывали в дружном протесте.
Но он не станет убивать ради них!
На какое‑то мгновение, показавшееся вечностью, борьба прекратилась. Но внезапно Келлер почувствовал сильный пинок, от которого он отлетел назад и упал навзничь. Пендлтону удалось просунуть ногу в промежуток между их телами, и он пнул Келлера еще раз со всей силой и яростью помешанного. Келлер быстро приподнялся, опершись на локоть, и увидел, что старик пытается отдышаться, встает на ноги и снова сжимает в руке ружье. Келлер, с усилием заставив повиноваться свое тело, поднялся с пола одновременно с ним, и какое‑то мгновение двое мужчин стояли лицом к лицу, разделенные пространством комнаты. Келлер пристально смотрел в единственный открытый глаз Пендлтона и видел переполнявшую его ненависть.
Затем ружье медленно поднялось и нацелилось ему в живот, и он увидел, как палец медленно потянул курок. Он увидел, как из черного отверстия вырвалось пламя, потом почувствовал, что падает, отброшенный выстрелом, назад, в открытую дверь.
Мир наполнился грохотом, вырвавшемся из ствола ружья, страдальческими голосами умерших, хохотом сумасшедшего. Все это вихрем закружилось вокруг него в безумной карусели света и звуков.
Он открыл глаза и посмотрел на свое тело. Его живот был разворочен выстрелом, его тело распростерлось на балюстраде лестницы, ведущей вниз, и он видел, как кровь стекает по его бедрам. Его рубашка и верхняя часть брюк были разодраны в клочья, и ему было видно, как его блестящие кишки начинают вываливаться из зияющей раны. Они вытекали из него вместе с кровью, и от них шел пар.
Он протянул дрожащую руку к ране и, пытаясь удержать выпадающие наружу внутренности, стал заталкивать их обратно в живот, надеясь сохранить этим свою жизнь. Невероятно, но он не чувствовал при этом никакой боли. Он решил, что это шок.
Потом он оттолкнулся от балюстрады, встал на ноги и пошел обратно в комнату, безуспешно пытаясь одной рукой закрыть свою рану. Пендлтон, в ужасе взирая на него, упал на колени и повернул ружье стволом к себе.
Келлер не чувствовал ненависти. Только безмерную досаду. В том, что произошло, не было вины этого человека; его довели до такого состояния. Келлер мог испытывать лишь жалость к нему. И вдруг его обволокло ярким светом. Белым, ослепительным светом. Он почувствовал, что поднимается в воздух, освобождается от своего тела, влекомый новым приливом сил, сил и энергии, каких никогда не ощущал прежде. Свет заполнял каждую частицу его существа, пронизывал его насквозь, превращал его в теряющую форму, парящую субстанцию. Он испытывал неописуемое блаженство, почти экстаз, но это был чистый, заполняющий его целиком экстаз.
Он посмотрел вниз и увидел, что комната удаляется от него, увидел, как Пендлтон приставляет ружье к своему горлу, как его палец нажимает на спусковой крючок. Скорбь охватила его новое существо, но она прошла, не покинула его окончательно, а стала частью его странного душевного подъема. Он увидел свое физическое тело, лежащее на полу, обгоревшее до черноты и обуглившееся, почти потерявшее человеческую форму, и начал понимать суть происходящего.
Он не уцелел при катастрофе. Он погиб вместе со всеми.
Потусторонние силы сохранили его, оставили его в этом мире, чтобы он отомстил за их смерть, чтобы страждущие души смогли обрести свободу. И они обретут ее теперь, ибо человек, повинный в их смерти, теперь сам стал мертвецом. И он, Келлер, не был причиной его смерти. Он почувствовал одновременно облегчение и радость, каждое из этих чувств переживалось им по – новому, с благоговением, и это переживание совершенно отличалось от земного восприятия всех проявлений жизни, которое, как он теперь понимал, было скованным и подавленным.
Его окружили души погибших в катастрофе, они поднимались вверх вместе с ним, соединялись с ним. Но зло покинуло их, тот, кого звали Госуэлл, исчез. Он потянулся вниз, к душе Пендлтона, в то время как другие невидимые руки тянулись сверху к Келлеру, приветствуя его и помогая. И прежде, чем комната, дом, поле внизу исчезли из его взора, он мельком увидел Хоббса. Хоббса, который стоял, прислонившись к автомобилю, и смотрел вверх, который знал, что сейчас происходит, который с самого начала догадывался о нереальности существования Келлера в этом мире и который получил теперь полное подтверждение своих догадок. С самого начала эти догадки вызывала странная, едва заметная аура вокруг Келлера, и теперь Хоббс понимал суть и смысл случившегося, правда, еще не до конца. Эта женщина, умиравшая на Хай Стрит. Ее лицо исказил страх, когда она посмотрела на него. Она тоже поняла в момент своей собственной смерти. Он чувствовал добрую волю, исходившую от медиума, и он улыбнулся своему новому бытию, своему новому рождению.
Он чувствовал их присутствие. Он чувствовал, что Кэти здесь, рядом с ним. Это не была их прежняя физическая близость, а что‑то совсем другое, ибо каждый из них был теперь как одно целое с другим. И эта любовь была намного возвышеннее. Они тянулись к нему, утешали его в печали, увлекали его дальше вместе с собой. Первые проблески понимания озарили его; это были только проблески, но в них содержалось неизмеримо больше мудрости, чем во всех его земных знаниях. Это было самопознание, сущность всего сущего. Теперь он знал, почему существует жестокость. Почему безумие творит самое себя. Почему существует на свете зло. Откуда берется кровожадная гордость. Отчего возникают войны.
Его охватила печаль, но в ней не было горечи. Была радость, радость, которая была теперь ему понятна, ощущение счастья, которое охватило его и еще теснее соединило с другими. Предстояло еще так много узнать, осмыслить. То знание, которое он уже приобрел, говорило ему, что это только начало, первый неуверенный шаг. Впереди гораздо больше таких шагов, и каждый из них будет более значителен, чем предыдущий.
Но если это было только началом, то насколько устрашающим, наполненным опасностями будет весь путь? Тревога оказалась лишь мимолетной, и она быстро стала еще одной составляющей его существа, еще одной частью их всех. Он чувствовал, как их тепло, их поддержка проникали в него, окутывали его, сливались с ним. Охваченный этими новыми ощущениями, он испустил крик восторга и радостного возбуждения. И устремился вперед.

Эпилог

Старик сидел на мосту на жесткой скамейке и тщательно укутывал шею шарфом. Ночь, или, скорее, раннее утро, было мглистым, по небу стлались клубы дыма, того серого дыма, который еще долго держится над потушенным пожарищем. Теперь все закончилось, хотя люди все еще собирались небольшими кучками, медленно брели через мост обратно к своим домам в Виндзоре, вдоволь налюбовавшись зрелищем горящих зданий. Сейчас вокруг было немного народу, поскольку развлечение сошло на нет несколько часов тому назад.
Старик вслушивался в их усталые голоса, выражавшие удивление и недоумение по поводу случившегося. Во‑первых, пожар на Хай Стрит, который начался с фотоателье и, разгоревшись, охватил три соседних магазина, причем два из них сгорели дотла, а третий был сильно поврежден. Тела погибших еще не извлекали; этим займутся завтра с утра, когда будет более безопасно вести их поиски. Затем пожар в Колледже, начавшийся в старинной церкви, а потом пламя распространилось по всему двору, и многие строения, стоявшие здесь веками, были уничтожены огнем. Директор Колледжа исчез, и до сих пор проверяют, все ли воспитанники целы. По крайней мере один из них был обнаружен около горевших зданий, но, как говорят, он все еще находится в школе и не способен сказать ни слова. Даже городского викария хватил удар и он впал в коматозное состояние. Все, что случилось в Итоне той ночью, несомненно будет пищей для размышлений и пересудов на долгие годы. Голоса прохожих постепенно затихли в ночи, старик остался на мосту один.
Он неуклюже повернулся на скамейке, втянув шею, чтобы посмотреть назад на поле, где упал самолет. Казалось, годы прошла с тех пор. Он хмыкнул про себя. Мерцающее облако исчезло. Он видел его несколько часов тому назад, как раз, когда сумерки опускались на город. Весь день он чего‑то ждал, что‑то должно было случиться, он чувствовал, что гнетущая атмосфера, нависшая над Итоном с момента катастрофы, достигла своего апогея, что все это могло в любой момент закончиться неким взрывом. И он оказался прав, взрыв действительно разразился над городом. Выглянув из‑за штор, боясь выйти из дома, он увидел над полем легкое, почти прозрачное облачко. А теперь оно исчезло, поднялось вверх, и вместе с ним исчезло это ощущение страха и угнетенности.
Оно исчезло сразу в тот момент, когда пожар достиг своей максимальной силы. Старик ощутил эту перемену, почувствовал какой‑то душевный подъем, словно чья‑то недобрая рука, сжимавшая его сердце, вдруг разжалась. И с этого момента пожар заметно пошел на убыль.
Он повернулся в прежнее положение и перевел взгляд вниз, на черную гладь реки. Он ждал, сидя впотьмах в своей комнате, ждал, когда спадет шум и уляжется волнение. Потом, после стольких часов, проведенных взаперти, он укутался и вышел из дома, с удивлением почувствовав в своей походке давно забытую легкость. Казалось, пожар обернулся для города очистительным огнем.
Теперь все прошло, он был в этом уверен. У него всегда было обостренное восприятие таких явлений. Посмотрел же он на самолет как раз перед его падением! Ведь он почувствовал, что там было что‑то неладно. Да, теперь все позади. Город может восстанавливать разрушенное и попытаться забыть о случившемся. Конечно, Колледжу уже не вернуть его былого величия – ведь невозможно отреставрировать историю – но это будет своеобразной вехой, концом одной эры и началом другой.
Как давно он сидел тут в последний раз. Хорошо, что можно снова вернуться сюда. Он взглянул на небо. Такое необъятное. Такое бездонное.
Дрожь пробежала по телу старика, он ощутил леденящее дуновение холодного ветра. Ему показалось, что услышал чей‑то шепот, похожий на тихое ворчание, потом звук, напоминающий сдавленный смех. Но, наверное, это просто его ослабевший к старости слух сыграл с ним шутку. Это был всего лишь холодный ночной ветер, поднимающийся перед утренней зарей. Его старые кости были теперь слишком чувствительны к резкому похолоданию. Впрочем, порыв ветра прошел, унесся дальше, обдавать холодом еще чьи‑нибудь старые кости.
Он улыбнулся про себя и не спеша поплелся через мост назад к своему дому, в свою теплую постель.